– Мы с мальчишками не играем, еще начнут драться.
Я подхожу к забору:
– Саш, а что у тебя в руке?
– Сашка, вечно ты со своими жуками! – испуганно кричит Наташа.
– Это не жук, а паук, – отвечает мой друг. – Они хорошие, плетут паутину, чтобы ничего не забыть. Так говорит моя мама.
Бабушка приносит пирожки. Пригладив Сашкин вихор, горестно качает головой.
Саша срывает яблоки, и мы возвращаемся к дому.
Справа от веранды ветви рябины в свете луны начертали письмена древнего Востока на шелке травы.
– О чем задумалась, Верочка? – Саша укрывает мои плечи шалью.
– Хочется узнать, как ты познакомился с Замирой. Помню, Саша, помню, об этом завтра.
– Верочка, но и ты мне не ответила, как живешь.
– Завтра, Саша, завтра, – повторяю я его слова, не желая, чтобы мое светлое настроение пересекло линию и вернулось в темноту.
Мы одновременно посмотрели в сторону сада. Деревья светились, словно декорации в театре. Звенящая песенка запоздалой цикады прервалась на тонкой ноте. Запахло спелыми яблоками, медовыми грушами и звездами. Думаете, не могут пахнуть звезды? Ошибаетесь…
– А помнишь, вы не пустили меня под дерево? А мне так хотелось в ваш домик, – улыбается Сашка. – Я каждую минуту хотел быть с тобой. Твой дедушка, завидев меня, говорил: «Вот и жаних идет». Мне так не нравилось его шутливое «жаних», но я часто представлял нас в свадебных нарядах. Ждал, когда мы вырастем. Но ты уехала.
Я ничего не ответила. Саша обнял меня за плечи, помогая подняться с кресла:
– А теперь спать. Остальное мы расскажем друг другу завтра.
Луна пыталась пробиться сквозь плотные шторы. Я впустила ее. Она высветила прядь моих волос, погладила по щеке и вытянулась на полу, приглашая ступить на золотистую тропинку.
Странно, но время здесь обрело иную реальность, замедленное течение и (невероятно!) аромат. Оно пахнет яблоками и звездами.
Последние годы время, колючее, как ежик, пробегало, подгоняемое желанием забыть о прошлом и начертить другой график жизни, с новыми координатами.
Будущее манило иллюзорными мечтами. Реальность заштриховывала их.
Сегодня напряжение последних лет сползло на землю невидимой паутиной, что спеленала меня. Тело расслабилось. Шелковистый воздух волжской ночи обнял меня, и душа раскрылась, воспарила, сливаясь с родным поселком, со всем миром, который ласково покачивал меня.
Мне снились счастливые сны.
5
Два дня, наполненных яркими эмоциями и светлыми мыслями, закончились.
Прощальный завтрак на веранде. Солнце выглядывает из-за облака. Пахнет дождем. Струями стекаются ароматы зрелого сада, вытесняя робкие флюиды осенних цветов.
Это место на Земле дало мне то, что я долго не могла обрести: покой и понимание всех событий моей жизни.
До приезда сюда ветер времени носил меня, как перекати-поле, что-то пел и подсказывал, но я не понимала его языка. И только этот уголок принял заблудшую душу и вернул на светлую сторону мира.
– Саша, ты уверен, что это твоя мама? – мысли об этом не дают мне покоя.
– Верю. Даже несмотря на то, что у нее нет родинки на плече. Когда ее искали, отец писал: «Родинка на левом плече в форме листка осины». Так вот, родинки нет. Но, Верочка, даже если это не она, я считаю ее мамой. Душа моя так решила.
– Да, Саша, ты прав, – мои губы касаются его щеки.
Чемодан собран. Как бы хотелось сложить в него все то, что я обрела здесь.
Мы встаем. Я смеюсь:
– Саша, твои любимцы прощаются со мной.
Сонный паук на ручке чемодана плетет нити для нового узора. Приходит мысль о том, как крепки нити детства и солнечных дорог.
Я обнимаю дорогого человека:
– Прости, Саша, что я не пустила тебя в мой домик под яблоней.
Японская актриса
Этот город для меня, как недосягаемая мечта, как безответная любовь, которая отдается болью там, где находится душа. Трепет ожидания, жажда прикосновения к невероятной красоте и музыке необычного города в призрачной молочности белых ночей живет во мне.
Он меня не знает, не чувствует моего преклонения перед ним, не слышит моих признаний…
Город, манящий всполохами зарниц из того мира, который давно ушел от меня, но остался послезвучием, послесловием, последней паутинкой, связующей с ним.
И, как воды его мистической реки, мечтающие создать дуэт с морем, моя любовь к нему несется через годы и воспоминания.
У меня было два свидания с ним не так давно. Первое должно было произойти еще в юности, когда город мог мне ответить взаимностью. Но не сложилось.
Оба раза я здесь то проездом, то на конференции, когда за два дня едва ли найдется три свободных часа. Можно ли заслужить ответную любовь моего города за столь короткое время?
* * *
Мы с Мартой, моей студенческой подругой, остановились в гостинице недалеко от Юсуповского сада. Сегодня ушли с конференции раньше. Я хочу пройти по улицам города моих любимых людей: Пушкина, Блока, Ахматовой и вновь признаться ему в своих чувствах. Когда любишь, надо говорить об этом часто. Без этих слов нельзя жить, как без воздуха.
Это и твой город, Витя! Только твой… Он не стал нашим.
Остановились возле канала Грибоедова. Марта что-то цитирует из «Горе от ума», а мне вспомнились строки из твоего письма: «Вера, я высылаю тебе фото канала имени Грибоедова. Работами руководил инженер по фамилии Грибоедов, но канал назван в честь писателя. Когда ты приедешь, мы посмотрим все литературные места Ленинграда. Ты же приедешь? Обещай!»
Эта фотография много лет стояла на моем столе – первокурсник Витя на том месте, где сейчас стою я…
Мы идем по Вознесенскому проспекту. Я замечаю: «Марта, а ведь сегодня большой христианский праздник – Вознесение. Пойдем к Казанскому собору?»
Помнишь, Витя, ты мне писал: «Мы с тобой не верим в Бога, но обязательно зайдем в этот собор. Милая Вера, тебе понравится. Я думаю, не просто мы с тобой вместе… Может быть, все-таки ОН есть? И послал мне тебя. Ты же приедешь? Обещай!»
Вдруг Марта останавливается возле офиса, расположенного на первом этаже известного исторического здания, с возгласом: «Это же ты!»
Я вздрагиваю от ее крика и смотрю на окно. Вижу на подоконнике две большие фотографии в рамках. На одной – город нашего детства, на другой – я. Витя сделал их, когда мы учились в десятом классе.
После окончания школы мы с ним не виделись. Я знала, что у него своя небольшая компания, но не ожидала, что окажусь возле нее.
– Но почему ты здесь?! – не успокаивается Марта.
– Пойдем, – говорю я, беру ее за руку, и мы переходим на другую сторону проспекта.
Вечером сидим в кафе, я начинаю рассказывать о Вите.
– Знаешь, Марта, я помню каждый день той осени. Запахи, звуки, ощущения – и трепет пробегает по коже, когда я понимаю, что это осталось в моей памяти и в записях небесного дневника. Иногда, очень редко, я читаю его прозрачные страницы, чтобы вдохнуть волнующую свежесть юности и, закрыв глаза, насладиться ушедшим временем, почувствовать его еще раз. Это было. И все осталось, как тонкое эхо любимой музыки, не исчезающей спустя десятилетия, а возникающей тогда, когда душа требует исцеления.
Ты хочешь слышать о первой любви? Она осталась в ощущениях, в тех немногих касаниях, которые волновали так, словно внутри загорается свеча и ее чистое пламя трепещет – не опаляя, но пробуждая неясные пока желания.
Мы учились в девятом классе, когда осенью с подругой записались в фотокружок на станции юных техников. Нас было девять человек: Лариса, я и мальчики. До сих пор у меня хранится маленький фотоаппарат, на нем я училась делать первые снимки. Помню восторг, когда увидела постепенное появление изображения на мокрой бумаге.
Но потерялись в моих кочевьях фотоувеличитель, красный фонарь, ванночки для закрепителя и проявителя.
