Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Меж тем в моем теле, лежащем на плоском жертвенном камне, нарастало клокотание. Среди людей я увидел нежное лицо Веры. Как и остальные, она стояла с закрытыми глазами и держала руки так, словно ей передали огромный шар. Потом руки ладонями обратились ко мне, и я ощутил потоки. Они были не теплы и не холодны. Скорее, я ощущал плотность и движение, столь же яркие и достоверные, сколь может осязаться водружение на тело мраморной плиты. Я взвыл от ужаса, смятения и непонимания, что мне с этим делать.

— Довольно! — закричал я, но преподаватель показал, что следует продолжать.

Мне хотелось прекратить это безобразие. И я попытался сползти с поганища. Но оказалось, что потоки блокировали движения.

— Еще сильнее! Еще жарче! Теперь совсем горячо! Больше, больше!.. — сотрясал округу иерихонский голос преподавателя, который, кажется, мог одной буквой «о» задать ритм стремительного нарастания. И потом он действительно потянул:

— Бо-о-ольше, го-о-орячо-о-о!.. — И отдал приказ: — Отпускаем!

И вот тут-то меня снесло жаром. Я приподнял голову и снова уронил ее на камень. Сколько длилась эта пытка с неоинфернальным привкусом, точно не скажу. Я надорвал себе связки в криках. И, когда у меня уже не было голоса, я стал шепотом умолять о пощаде. Одну ее.

Одну ее… Я беззвучно обращал к ней свои слова, слетавшие с иссохших губ, но она делала вид, что нас ничего не связывает. Точнее, она ничего не делала. Она меня не замечала. Несмотря на открытые глаза, налитые кровью от напряжения и дыма; направленные в мою сторону ладони.

Когда я уже впал в состояние агонирующего принятия (до этого я пытался отразить воздействие, и меня разносило в пух и прах) и оставил попытки перекатиться, упасть, уползти, все кончилось. Ко мне подошел преподаватель и, наклонившись к моей голове, которая воспринималась мною головой идола, прошептал:

— Считай, ты получил вторую жизнь. Отдыхай. Кто-нибудь последит за костром. Холодно тебе еще долго не будет.

К идолищу подступала невысокая скала с высеченными изображениями личин, ладоней и солярных знаков. На южном краю скалы, где был псоглавец, зияли ямы, полные золы и угля. За ямами начинались заросли фиолетового багульника, источающего одуряющий запах. Неподалеку, насколько я знал, были топи и болота.

Когда я закрывал глаза, мне являлись киноцефалы, они плясали, били в бубны, их космы развевались на ветру. У меня возникало ощущение, что я смотрел славянское фэнтези. «Внутренний экран» (так это называли в Школе) был явно загажен. Помимо прочего, я ощущал одуряющее давление места, его агрессию. Судя по тому, сколько влили и впихнули в меня энергии, я бы мог сейчас, кажется, врукопашную схватиться с медведем, повалить какое-нибудь дерево, однако, увы, — имея эти недюжинные силы, я был вынужден платить по кредиту. Я был бессилен против информационных характеристик энергии, царящей тут.

И кто скажет, сколькими граммами свободы я располагал? Узник десяти тысяч оков — вот что есть человек! Он угнетен политикой рынка — даже в мельчайших бытовых вопросах человек управляем и направляем. Это он рождается теперь и живет для вещей, смарт-техники или умного дома, но не они для него.

Лежа под звездным небом, которое отвечает всегда на все загадки махом, но не позволяет ни одну небесную реплику унести с собой, я понимал, что свобода спит под сводом души. И не там она, где отрублено влияние извне, а там, где всякое влияние — обнаружено, названо и таким образом усечено. Свобода — это всегда длинная формула с дроблением, вычитанием, сложением с неизвестным.

Мне казалось, где-то внутри, на моих жилах записывался, татуировывался длинный извод видимых и невидимых программирующих меня воздействий. И была от этого процесса жуткая боль, потому что даже зримое на внутреннем экране было чуждо мне.

Стало очевидно — Школа учинила мне энергетическое «переливание крови». Свинячью кровь адептов Школы мне еще долго придется испускать. Они хотели своими техниками заставить меня работать на их интересы.

Наконец я смог подняться. Сначала я сел на камне. Потом встал, ощущая удвоенную мышечную силу вместе с редкостной разболтанностью — точно титана взболтали в блендере и выбросили. Еще раз оглядел капище. Прямо за ним стояла палатка. Она открылась, как только я сделал пару шагов в ее сторону.

И велико было мое удивление (одновременно и мерзкое подозрение, и радость), когда из палатки показалась Вера.

— Я вызвалась охранять тебя, — сказала она, отгоняя от себя комаров, и повлекла меня в палатку.

Мне не хотелось даже говорить. Я с укоризной смотрел в ее лицо, пытаясь понять главное: на чьей она стороне? что они со мной сделали?

И в страшном сне я не мог предположить, что в такой спокойной организации, какой является Школа, со мной сотворят такое!

Однако по мере того, как я искал в облике Веры доказательства обмана, мои сомнения уступали место глубочайшей симпатии.

— Они тебя привели в чувства, — объясняла Вера, — теперь у тебя энергии куча…

— Не надо, — поморщился я, не желая слышать панегирик в адрес Школы. — Что со мной было?

От меня не скрылось, что Вера хочет ускользнуть от ответа. Но я стал давить.

— Я не знаю. Я же не медик! Откуда я могу знать, что с тобой было! Я тебя дотащила. Дышал ли? Я не помню. Я очень испугалась, — отбивалась она.

— Хорошо, будем тогда считать, что меня воскресила Школа. В своих интересах, разумеется, — недовольно отозвался я и снова уставился на Веру.

— Это упрек? Я тебя тащила через лес! Ты знаешь, как тяжело мне было? И сколько раз я падала, вставала? И после этого — твои подозрения! — Она расплакалась и выбежала из палатки.

А я остался лежать в ней, глядя на водостойкий капрон волшебного шатра, по которому дрейфовали, как утомленные ифриты, тени.

Заметив прочные усилители палатки, пощупав в раздумье высокотехнологичную ткань, я стал считать. Богата ли Школа? Влиятельна ли? Что стоит за образом преподавателя, не производящего впечатление стяжателя, есть ли корыстные мотивы у школьного наставника, больше напоминающего советского физика?

— Ты! — ворвалась снова Вера, пахнущая теперь солью и дымом. — Я тебе доверилась! Я показала тебе! А ты!

— Что ты мне показала? — не понял я и получил пощечину, после которой установилась пауза длиной в октаву, что, казалось, палатка пойдет трещинами.

Вера накинулась на меня. Сложно сказать, чего в ее агрессии было больше: желания или обиды, поцелуев или укусов, влечения или упреков. Мне стало очевидно, что Вера соблазняла меня, но я не был уверен, могу ли дать волю своим чувствам, меня не покидала мысль, что моя спутница может меня обмануть. Но грешен и слаб человек!.. Я познал ее. И она стала стенать слаще и тише.

— Я хочу как можно быстрее уехать отсюда, — сказал я, когда все завершилось. — Не буду сейчас навешивать ярлыки. Это ни к чему. Но Школа однозначно нечестна с учениками.

— Почему? — спросила Вера, обхватывая меня ногой, как автомобильным ремнем. — Только из-за того, что адепты накачали тебя энергией без спроса?

— Вспомни: «Надо быть свободным от эгрегоров», — повторил я их голосом. — Мы как бы сами не знаем, зачем и почему расписываем пасхальное яичко!

— Какое пасхальное яичко? — нахмурилась она.

— У Школы тоже есть эгрегор. И они лгут о нашей свободе. Мы освобождаемся от одного воздействия и попадаем под другое. Что Школа сделала со мной? У меня до сих пор на внутреннем экране киноцефалы стоят! Они применили ко мне тройку. Если я не расстанусь со Школой, она заставит меня делать то, что она хочет.

— Ты преувеличиваешь силу этой организации и ее преподавателей, — неожиданно засмеялась Вера, что, признаться, оскорбило меня. — По-твоему, они прямо такие колдуны.

И мы начали ожесточенно спорить. «Что тогда ты мне хотела показать на озере? Зачем занимаешься, если не веришь?» — спрашивал я и получал стройные, точно заготовленные, ответы на тему того, что человек-де сейчас, как никогда, нуждается в чудесном и игровом; что иначе, как из чуда и игры, человеку технологического прогресса никак не соединиться со своим иррациональным нутром, которое темно, вечно и божественно. А без последнего невозможно ни целостности, ни счастья, ни даже здоровья. И как однобокое преклонение перед рациональностью доводит целые нации до сумасшествия — пример тому фашизм. На этом я ее остановил и строго сказал, ощутив себя не собой, а книжным персонажем тех блаженных времен, когда было еще важно, во что человек верит: