Мороз по жести - Рубанов Андрей

3

Вернулся – в доме пахло свежим кофе. Гостья сидела на кухне и ела, стол был уставлен тарелками – совершенно освоилась, то есть. Даже свечу зажгла для уюта. Посмотрела на меня, улыбнулась с набитым ртом, глаза чуть блестели.

– У нас же ресторан запланирован, – сказал я.

– Обойдусь, – ответила Ворошилова.

– Тогда вечером.

Почувствовал некоторое смятение. Вдруг обнаружил, что количество молодых приятных женщин в моей орбите увеличилось ровно вдвое: к местной, ростовской, добавилась приезжая, московская. Необычное ощущение, внутри него хотелось побыть подольше. Всё-таки надо их познакомить, подумал я. Как-нибудь потом. А пока – действую по плану.

Объявил Ворошиловой, что она едет знакомиться с моими старшими: оба готовы и ждут с нетерпением.

– Они классные, – сказал я искренне. – Они тебе понравятся.

Ворошилова прихватила с собой рюкзачок (что в нём, я не спросил), и мы выдвинулись по морозу, не желающему отступать.

До села Вепрева Пустынь недалеко, но дорога неважнецкая даже летом, а зимой тем более, и пока я тянул по заметённой снегом колее на второй передаче – всё рассказал.

Нас всего трое в общине. Кроме меня – старшина Авраамий, от изначальника Авраамия Ростовского, особо чтимого святого Ростовской земли, и Анна, от изначальницы святой благоверной Анны Дмитриевны Кашинской, княжны Ростовской, княгини Тверской. Оба изначальника при жизни испытали много всего, можно даже кино про них снять, только никто не будет снимать такое кино и смотреть тоже – слишком страшно получится. Оба – Авраамий и Анна – восстали давно и относятся к первому, самому авторитетному поколению деревянного народа.

– Наверное, – сказал я, – тебе будет проще относиться к нам как к обыкновенной семье. Отец, мать и сын. Почему я об этом говорю – потому что заранее подумал, как ты нас увидишь со стороны… Хотя формально они мне не родители. Авраамий – старший брат, Анна – старшая сестра. Но они мне как родители, они меня подняли и всему научили. Их возраст считать бесполезно, запутаешься. Круглым счётом в живом состоянии они пребывают триста с лишним лет и всё время живут тут, в Ростове.

– Мне рассказывали, – ответила Ворошилова. – Никола Можайский рассказывал.

– А, да. Ты же знакома с Можайским. – Я помолчал, решился и спросил: – А какой он? Никола Можайский?

– Разный, – сказала Ворошилова, тоже сделав некоторую паузу. – По-другому не объяснить. Какие вы все? Разные. Непонятные. Деревянные – и живые. К этому нельзя привыкнуть. По крайней мере, я не смогла. Вот разговариваешь, как сейчас с тобой, – и забываешь… Вроде обыкновенный человек… А потом вдруг слышишь, как у него спина скрипит… Или видишь, что он не ест и не пьёт и не мёрзнет на холоде…

– Ах ты! – вскричал я с досадой. – Ты же мёрзнешь!

– Есть немного.

Я поспешил включить отопитель на полную мощность.

– Мне попадёт, – сказал. – Если ты будешь хоть немного недовольна, мне круто прилетит.

– От старших?

– Ну а от кого.

– Так я им не скажу.

– А они поймут. Их нельзя обмануть. И, кстати, пока ты тут у нас живёшь, не вздумай тратить свои деньги. Весь твой отдых – за наш счёт. Еда, сувениры, всё такое… Если Авраамий узнает, что ты свои потратила, – мне прилетит. А от Анны прилетит в три раза больше. Анну лучше не раздражать…

Вепрева Пустынь утопала в голубых сугробах; избы торчали, как корки чёрного хлеба, брошенные в миску с молоком. Я двигался по глубокому следу того, кто проехал тут незадолго до меня; я знал кто.

Остановился перед сплошным забором. Калитка не заперта: нас ждали. Открыл ворота.

Ворота у Анны особые: не на стальных петлях, а на резиновых, вырезанных из старых автомобильных покрышек, – конструкция полувековой давности. Створки тяжёлые и всегда перекошены: чтоб открыть, надо каждую сначала подать вверх, потом оттаскивать. Обычный живой не справится – только если очень сильный. Придумано специально. Нечего тут делать обычным живым, только нашим, истуканам.

Зато за воротами почти весь двор расчищен, и тропа к дому. И проезд в дальний угол двора тоже свободен – там наша дровница, там хранится наш товар.

Скоро снова поедем на работу и товара станет больше.

Здесь же, у дома, стыл на морозе облезлый грузовик с тупой мордой, ГАЗ–66, прозванный в народе “шишига”. Старый, как всё вокруг, но всегда исправный. Для нашего бизнеса лучше машины нет. Когда мы прошли мимо, от кабины повеяло остатками тепла и запахом масла: Авраамий, значит, прибыл совсем недавно.

Я без стука открыл скрипучую дверь; в тесных, промороженных сенях поторопился веником сбить снег с обуви и себе, и гостье.

В доме натоплено, Анна постаралась. И даже горит электричество, чего, на моей памяти, давно не случалось. Обычно Анна даже свечей не жгла, экономила.

И пахло свежим хлебом, несильно, однако заметно.

Огромная кошка, чёрная как уголь, бесшумно подбежала под ноги Ворошиловой, вертикально задрав сильный хвост.

Они встали навстречу нам, мои старшие. Оба торжественные, кажется, ещё более деревянные, чем обычно. У обоих светились глаза; я знал этот свет – его, вероятно, видят только свои, деревянные, а живые не видят, или видят, но по-своему.

Сбоку от центра комнаты, ближе к печке, стоял накрытый стол, скатерть белоснежная. Электрический чайник меня удивил; где взяли такой чайник? Впрочем, понятно где: купили новый в магазине, может, вчера. Ради важного дела можно и чайник купить.

– Милости просим, гостья дорогая, – сказала Анна.

Под её взглядом я перекрестился на образа. Ворошилова не стала.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо.

Авраамий двинулся к ней, немного сутулясь и поправляя левой ладонью пуговицу чёрного выцветшего пиджака. Вся его одежда, даже клетчатая рубаха и галстук (траурной полоски, коричневый с чёрным), давно вышла из моды, может, лет уже как пятьдесят.

Волосы он тщательно расчесал на прямой пробор, а бороду умастил одеколоном, чтобы перебить запах дёгтя. Впрочем, безуспешно.

Брюки с наглаженной кое-как стрелкой он заправил в огромные, по колено, валенки, самокатанные, подшитые свиной кожей на крепчайшей крученой льняной дратве.

Валенки были колоссальны. Сначала двигался сам Авраамий, а уже потом – его валенки.

Я посмотрел и загрустил: мой любимый старший брат выглядел натуральной деревенщиной.

Правую руку он вынул из кармана пиджака, полусогнутыми коричневыми пальцами пожал ладонь Ворошиловой и снова сунул в карман.

Теперь подошла Анна.

– Дай-ка погляжу на тебя, – сказала она низким колокольным голосом.

Ворошилова безо всякого смущения улыбнулась, как будто включаясь в игру, а это и была игра – гостья оказалась достаточно умна, чтобы всё понять. Но Авраамий и Анна по-другому не могли. Они играли. И притом, кстати, робели, волновались.

Обычный тёмный платок Анна сменила на пёстрый, и кофту тоже на почти новую, однако и таких минимальных ухищрений оказалось достаточно, чтоб подчеркнуть красоту моей сестры. Впрочем, ещё изменился взгляд: глаза чуть расширены, глядят на московскую девушку неотрывно, как на диковину.

– Николай Можайский передавал вам привет, – объявила гостья. – А это вот – от меня.

Она достала из рюкзака бумажный пакет, развернула, протянула картинку размером в две ладони, в простой, но приличной деревянной рамке.

– Пейзаж. Две недели как закончила.

Анна осторожно взяла подарок, но не стала рассматривать. Почти улыбнулась.

– Спасибо, миленькая. Сама-то я, старая, потешных картинок в доме не держу, только образа… Но от тебя приму, конечно.

И отдала сразу Авраамию.

– А можно посмотреть? – спросила Ворошилова.

– На что?

– На образа. Я таких не видела.

– Образа – они и есть образа, – ровным тоном ответила Анна. – Чего на них смотреть? Тем более ты в Бога не веруешь.

– Да покажи ты, господи мой, – произнёс Авраамий хмурясь.