Где я - Тонг Куонг Валери

Я ничего ему не говорю о нелепости этого предложения и ограничиваюсь сухим ответом, что предпочитаю остаться дома. После чего встаю, чтобы закрыть дискуссию.

— Завтра я еду в Польшу, — говорит Антуан. — Надо много чего отвезти, так что буду отсутствовать недель пять-шесть. Но загляну к тебе, как только вернусь. И прошу: береги себя.

— Вот именно: ты можешь только просить.

Он краснеет, словно задерживая дыхание. Или тут что-то другое? Но нет. Он идет на попятный. А я думаю о мальчишке, которым он был когда-то — задиристым, всегда готовым подраться, и о мужчине, в которого превратился, об этом его покорном, смирившемся виде. Его некогда такие широкие плечи ссутулились. Голова постепенно втянулась в плечи, сводя шею на нет, словно невидимая рука постоянно давит ему на макушку.

Это зрелище мне невыносимо, отвратительно: по какому праву он так себя изуродовал? Меня охватывает приступ ярости. Я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу прочь, не добавив ни слова.

Я возвращалась домой с тяжелым чувством. Все должно быть гораздо проще: Антуану следовало бесследно исчезнуть из моей жизни, едва я свернула за угол улицы. Мы бы снова увиделись лишь через шесть недель, и этот цикл не следовало нарушать.

Вместо этого я пыталась поймать взглядом отражение своего похудевшего тела в каждой из окаймлявших улицу витрин. Образ Антуана просачивался в мой мозг, ширился там, мешал мне дышать. Мне захотелось вернуться назад, догнать его и бить головой о стену, вырывать ему волосы по одному, пока он не признает, что был не прав, и что он никогда прежде не видел меня такой счастливой.

В первый раз за два месяца я села перед зеркалом в ванной. На полочке со следами пудры, валялись смятые носовые платки, помада, лак для ногтей и прочая косметика. Повторяя недавний жест Антуана, я провела рукой по щеке и почувствовала, как скрипнула обезвоженная кожа. Я тотчас же сунула пальцы в какой-то крем и намазала лицо беловатым слоем.

Потом легла на постель и уставилась в полумрак.

Прежде моя квартирка-студия была жилищем привратницы — неудобным, на первом этаже, с одним единственным окном. До появления Жюста в моей жизни я любила держать ставни полузакрытыми и старательно поддерживала в квартире легкий сумрак: даже научилась определять время по лучу света на стене. И вот за два месяца тут обосновалась вечная ночь. Я ни разу не проветривала и не позволяла дневному свету проникнуть сюда. Мы с Жюстом жили, еле освещенные единственной лампочкой в комнате.

Нам было очень хорошо, мы были счастливы. Так велика ли важность, если у меня бледное лицо? Я снова встала, начала ходить из угла в угол. Мне не хватало воздуха, прошиб пот. Я разделась.

И смутно чувствовала крайнюю необходимость перестать думать об Антуане, выбросить из головы все, что гнило в моем мозгу, все, кроме Жюста, и пришла в ужас, потому что эти образы упрямились, мало-помалу отравляли меня — ну можно ли перестать думать о чем-либо?

Дверь отворилась, и вошел Жюст. Сколько же времени я провела наедине со своими спутанными мыслями? Он скользнул пальцами по моей спине, удивился, что я вся в поту: на улице температура упала значительно ниже нуля.

— Ты дрожишь?

Я прижалась к нему, уткнулась головой в его плечо и рассказала о визите своего брата. О его комментариях тоже, о подозрительности, раздражении. Я рассчитывала быть краткой, но все как-то цеплялось одно за другое: жизнерадостный мальчуган, неразговорчивый взрослый. В общем, интеллектуал за баранкой.

— Так он у тебя дальнобойщик?

— Ну да. Вундеркинд-математик, блестящий лицеист — и заделался простым шоферюгой.

Жюст был не первым, кого это удивило. Антуану все прочили образование в высшей школе, а он в восемнадцать лет вдруг все бросил, к великому горю потрясенной семьи. Было испробовано все, даже невозможное, чтобы он отказался от своего решения, но напрасно. Он наведался в банк. Его добросовестный вид и оценка «очень хорошо» на впускных экзаменах довершили остальное. Антуан получил-таки свой заем. Официально на создание транспортного предприятия с амбициозной целью дальнейшего развития. На деле же он удовлетворился покупкой грузовика и стал пробавляться мелкими заказами. Я заговорила с ним об этом один-единственный раз, года четыре, а то и все пять лет назад. Единственное, что объединяло Антуана с шоферской братией (какой я ее себе представляла), было телосложение. А остальное…

— И ты собираешься всю жизнь провести за баранкой грузовика? — спросила я.

— Хочу, чтобы меня оставили в покое. — И добавил коварно: — Думаю, не тебе меня учить насчет профессиональных успехов.

Это и впрямь был эффективный способ закрыть тему. Я тогда подумала, что он в конце концов все-таки сменит путь, но ошиблась.

Жюст молча слушал целый час. Случай был идеальный. Достаточно было просто продолжить: после Антуана рассказать о себе самой. О них. Об этом. Достаточно было извлечь слова из моего тела. Достаточно, но тогда почему же это было так трудно? Я пыталась, терпела неудачу, потом смотрела на это тело, такое большое, такое красивое, такое черное, в сущности, ведь ничего больше со мной уже не могло произойти, правда?

Я умолкла. Жюст наклонился ко мне.

— Ну что ж, теперь мой черед, — сказал он. — Раз уж настало время признаний…

И он стал говорить, глядя куда-то вдаль и скрестив руки на груди. О том, как трудно быть собой в родной провинции, среди равномерно белых лиц, о необходимости с детства учиться давать сдачи, об аде вечного одиночества, обремененного отцом-трусом, матерью, изнуряющей своей любовью, да двумя братьями, легкомысленными и покорными. О сегодняшнем счастье идти вперед и выбирать собственную жизнь вместе с верными товарищами — книгами и боксерскими перчатками.

— Хотя все это не в счет, — заключил он. — Потому что теперь единственная основа моей жизни — это ты.

Мало сказать, что я потеряла все иллюзии насчет любви и ее производных. Но на сей раз речь шла о чем-то другом. О чем-то таком огромном, что это невозможно даже предположить. О встрече с существом столь совершенно идеальным, что даже само его имя, казалось, было создано нарочно для него. Исключительное существо в чистом значении этого слова.

— Жюст, — неожиданно предложила я, — давай исчезнем вместе. Найдем себе место, где нет никакого прошлого. Умрем, если понадобится.

Он нахмурился, словно пытаясь точно оценить серьезность моих слов. Потом отнес меня на постель и покрыл поцелуями.

Так что кошмар не всегда будет побеждать.

Так что я могла рассчитывать на некое вознаграждение со стороны судьбы: оставалось выдержать только одно испытание.

Я высвободилась из его объятий, хотя мое тело уже мало-помалу начало таять, и продолжила:

— Жюст, позволь мне еще кое-что тебе сказать…

Он закрыл одной ладонью мой рот, а другую просунул мне меж бедер.

— На сегодняшний вечер хватит разговоров, Мамочка. Все, заседание закрыто.

Потом опрокинул меня навзничь.

Моему сознанию известны только два состояния: включенное и выключенное, в зависимости от того, здесь Жюст или нет. Стоит ему исчезнуть, как я погружаюсь в черноту. Двигаюсь, словно слепая, и делаю то, чего от меня ждут, обслуживаю клиентов, не различая их лиц.

Со времени прихода Антуана прошла неделя. Я больше не говорила о нем с Жюстом, который каждую ночь возвращался очень поздно. Мы пересекли границу постели всего один-единственный раз. Впрочем, я была совершенно без сил: в ресторане не хватало двух официанток, и хозяин увеличил нагрузку на остальных.

Несколько раз, пробившись сквозь мое умственное оцепенение, меня донимали кое-какие смутные воспоминания. Песчаный пляж, утыканный зонтами от солнца, разноцветные палатки и автотрейлеры для кемпингов с навесами, между которыми мы весело бегали. Весело? Антуан протягивал мне пирожок, Антуан учил меня плавать, Антуан находил укромные уголки, где нас никто никогда не смог бы найти.