Дом ярости - Росеро Эвелио

— Гляди у меня, когда я тебя найду, Ирис. Грех ведь это. Будешь еще локти-то кусать.

Она как будто знала, что Ирис здесь, на улице, в объятиях постового.

— Не стану закрывать дверь: вдруг ты ключи потеряла, Ирис. Попрощайся и — домой.

Еще несколько секунд чувствовалось ее присутствие. А потом наступила тишина. Ирис и Марино засмеялись. Густые деревья надежно укрывали их от непрошеных взглядов; стояла уже глухая ночь, и игравшие в бейсбол мальчишки давно позабыли о празднике, как и их матери. Ирис в жизни и представить себе не могла, что когда-нибудь решится на такой смелый поступок: рискнет не подчиниться. Разумеется, окажись на месте Хуаны сеньора Альма, Ирис, до смерти перепугавшись, немедленно бы повиновалась. А вот ослушаться Хуану она себе позволила. Хуана была сварливой старухой, но еще и подругой, вот почему, несмотря на угрозы, оставила дверь открытой, хотя ключи у Ирис были. Удовлетворенная, девушка глубоко вздохнула. Ее целовал Марино — а целовал ли? — поцелуи больше походили на укусы.

Ирис спрашивала себя, не следует ли ей помчаться к двери. Руки Марино проникали все дальше, все глубже. Она этого не хотела, но не воспротивилась. Что это с ней происходит? Подобного никогда прежде не случалось. Тело ей уже не принадлежало, оно ее не слушалось, оно таяло; а ведь она самым честным образом работала — весь день и практически весь вечер одна занималась детьми.

Детьми.

Когда появились клоуны, началось первое испытание: усадить ребят, распределив их по возрастам в «детском уголке», под воздушными шариками и лентами серпантина, между пенопластовыми жирафами. Все та же Ирис руководила установкой подмостков, на которых разместили реквизит; после клоунов разыгрывалось кукольное представление, но прежде нужно было еще накормить обедом кукловодов и…

Однако главное испытание началось, когда к ночи клоуны и кукловоды удалились: Ирис осталась одна.

Ей пришлось прыгать через веревочку, играть в прятки, в безголовую монахиню, в сыщиков и преступников, а также в жмурки, пока дети окончательно не выбились из сил; потом отводить их, как стадо овец, в предназначенную для них комнату на втором этаже, наполненную игрушками, подушками и тюфяками, управляясь с малышней точно так же, как перегоняли скот в фильме о ковбоях; а затем она должна была усадить самых маленьких на горшок, чтобы они покакали, после чего вытереть им попки; после этого ей выпало высмаркивать носы, утихомиривать ссоры, разводить драчунов и прекращать драки, жертвой которых она же сама и оказалась, — это ей доставались синяки: как ни крути, но пинок, даже от мелкого, это все ж таки пинок (кое-кто из малышни носил ортопедическую обувь), это ее ноги покрылись царапинами, словно на нее напала стая кошек; в конце концов она уложила деток по импровизированным кроваткам, чтобы они уснули и спокойно спали до окончания праздника, — господи, да когда он только закончится? Наверняка ближе к рассвету. И ей же придется заняться малявками, когда они проснутся: успокаивать, чтобы не плакали, всех и каждого накормить, а потом, свежепричесанных, вручить их мамочкам-полуночницам, в чем-то кающимся, вечно чем-то недовольным, постоянно пребывающим на ножах со своими упившимися вдрызг муженьками.

Все, что касалось детей, стало для нее настоящим испытанием огнем.

В гостиной на втором этаже, битком набитой игрушками, она усадила детей на подушки и принялась рассказывать им сказки. Ей бы очень хотелось, чтобы Уриэла помогла ей хоть в этом, — и куда только подевалась Уриэла? Ах да, ведь сеньора Альма увела ее в столовую. И как только исхитряется Уриэла играть с детьми, никогда от них не уставая? Как она вообще может быть от них без ума? Самой Ирис, к примеру, не очень нравится возиться с мелкими, или, вернее, совсем не нравится; и то сказать, ведь Уриэле никогда не приходилось помогать малышне какать, Уриэла не вытирает им попки, а возиться с детскими какашками — это совсем другое дело, подумалось Ирис, и она удивилась сама себе: никогда прежде не приходила ей в голову такая мысль; она еще долго крутила в уме, что Уриэла не вытирает попки и что какашки сильно меняют дело. К собственному изумлению, Ирис в первый раз в жизни ненавидела Уриэлу. Если Уриэла ей как сестра, то откуда вдруг взялась такая ненависть к ней? Ирис сделала сверхчеловеческое усилие, чтобы не расплакаться и не броситься на поиски Уриэлы с целью просить у нее прощения за мысли о какашках и различиях между собой и ею.

А когда дети, сломленные усталостью, наконец-то уснули, она каждого, одного за другим, укрыла одеялом и погасила в гостиной свет. На полу — целое море спящей ребятни. И Ирис спросила себя, не лучше ли ей тоже лечь спать здесь, на детском матрасике? От всех этих тел шло тепло, какое-то свечение розового цвета, так что оставалось только вытянуться в этом свечении и отдаться на волю сна, уснуть, и дай бог, навсегда, уснуть невинной, не от мира сего. Нет, нельзя, прикрикнула она на саму себя. Если она сейчас ляжет спать рядом с малышами, сеньора Альма ни в коем случае этого не одобрит.

Ноги у нее задрожали.

Ирис закрыла за собой дверь и, покачиваясь, пошла по винтовой лестнице вниз.

От утомления и чувства горечи она едва не теряла сознание, жизнь ее и в самом деле была совсем не сахар: разве этот грязный боров, от которого боровом и разило, не обнюхал ее сегодня утром? «Еще чуть-чуть, и он бы мне вставил. И почему я только не переоделась? Боже ты мой, теперь я тоже пропахла боровом».

Ирис шла в кухню, а вокруг нее гремела музыка, насыщая воздух электричеством, и музыка эта ее оживила; музыка вливала в нее тепло, подзуживала ее, жалила. Ей захотелось выйти из дома; захотелось пойти в магазин и купить соленых орешков; никто ее об этом не просил, и никто ее туда не посылал, она просто пошла купить соленых орешков на собственные деньги, но вот только магазин оказался закрыт; впрочем, она так и думала.

Однако на улице ее поджидал Марино Охеда и отпускать ее не собирался.

Через несколько мгновений после того, как мулица перемахнула через ограду, у входа во двор показались клоуны: трое рыжих с улыбками до ушей, не произнося ни звука, махали детям руками. Клоуны то исчезали, то вновь появлялись, и ребятишки стайками покидали двор: с радостными криками они устремились за клоунами, лавируя между телами взрослых, уподобляясь оглушительно ревущему потоку; время от времени им удавалось клоунов увидеть, а те то делали им знаки, маня за собой, то вдруг исчезали из виду, и малышня возобновляла преследование. Клоунов на праздник пригласила сеньора Альма. Ирис и Хуана присматривали за детворой; Ирис помогала самым маленьким, тем, кто отстал, кто плакал, кто упал. В этой суматохе мельтешащей мелюзги Хуану Колиму одолевали вопросы о сдохшей собаке, о ее похоронах, о Самбранито, и, перебрав самые разные версии, она пришла к выводу, что старик вряд ли смог закопать собаку, — он, наверное, положил ее в мешок, чтобы выбросить его в речку Богота. Слыхала она и о том, что мулица, как попугай, перелетела через ограду, но только поверить в это кухарка никак не могла. Поэтому-то Хуана решила, что на самом деле Самбранито попросту спит. Он наверняка ушел к себе, заключила она.

Придя к этой мысли, Хуана заперла большие ворота во двор на висячий замок.

Часть шестая

Предсказания Начо Кайседо откладывались. После окончания обеда он заявил, что лучше подождать, пока стемнеет, чтобы он мог «войти в союз» с предвестниками: свет дня не может послужить хорошим проводником, сказал он, а вот ночь и пророчества идут рука об руку, как пара влюбленных. Женщины разом выдохнули трогательное «О-о-о!». Пятнадцатилетняя Марианита Веласко, дочь крупного экспортера бананов Кристо Марии, оказалась из самых нетерпеливых; она просто умирала от желания стать свидетельницей предзнаменований; ей говорили, что предстоит адская игра. Ее отличали высокий выпуклый лоб восковой бледности, выдававший в ней девушку задумчивую, серые глаза, неподвижные и невыразительные, как литавры, и распущенные черные волосы до колен. Губы ее выражали неизменное презрение; ни к одному из предложенных на обед блюд она не прикоснулась, а потребовала «Пресли-бургер», который нужно было доставить из американского ресторана; в общем, выглядела она не только разочарованной, но и откровенно скучающей. Магистрат выдал ей некий аванс: предрек, что менее чем через три десятка лет воду начнут продавать в бутылках и бутылка воды будет стоить дороже, чем бутылка кока-колы. «Мир будет страдать от жажды, — объявил Начо. — Это станет началом конца». Ошеломление девочки, как и многих других присутствующих, оказалось искренним: вода в бутылках? дороже, чем кока-кола? Предсказание разочаровало. Все подумали, что магистрат над ними издевается, и потому на пророчествах никто больше не настаивал.