Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна

Бутылка, которую Вернер держал, дрогнула у него в руке. Он молча поставил её.

— По случаю банкротства отца старик Мирманн, его гимназический друг, написал очень милую статью в своём «Рундшау».

— Да, я читал.

— Папа был тронут. И попросил мою кузину отследить и вырезать всё, что писали в этой связи другие газеты. Она вырезала. Он берёт альбом, клей. Ничего дурного не ждёт. Даже слегка улыбается, как пожилая актриса, которая отыграла последний спектакль и принимает прощальные цветы. De mortuis nil nisi bene [5] — моему отцу казалось, что все знают, как это переводится. Раз уж даже я знаю. И вдруг… Ты бы видел, как он изменился в лице. «„Культурный“ еврей Оппнер распрощался со своей ростовщической лавочкой! Бандит и сутенёр обезврежен!» — и так далее. Нацистская газетёнка облила помоями всех: и отца, и его друзей из числа «ожидовевшей» немецкой знати, и наших родственников Эффингеров. Даже мне досталось. Но вишенка на торте — история с Вандой Пшебышевской — «невинной арийской девушкой», которую отец якобы погубил. Наверняка за этим журналистским шедевром тоже Хартерт стоит. Кроме него, никто не знал. Он вечно грел уши под нашими дверями.

— А что за Ванда, если не секрет?

— Теперь уже нет. Отцу было девятнадцать, когда он сдуру чуть не женился на проститутке. Девица заметно охладела к нему, как только выяснилось, что в случае женитьбы на ней семья не захочет его знать. Тогда она получила неплохую компенсацию и спокойно вышла замуж за другого. Беременная неизвестно от кого. Совсем не факт, что от моего отца.

— То есть ты, возможно, не единственный его ребёнок?

— Я вообще не уверен, что я его. Ему всю жизнь чудовищно не везло с женщинами: моя мать в итоге оказалась не лучше Ванды Пшебышевской.

— Ты сейчас просто очень зол на неё, и это можно понять, если в нынешней ситуации она тебя никак не поддерживает.

— Отец писал ей, намекал, что мне сейчас не мешало бы у неё погостить. Приглашения не последовало. Папа не говорил мне про то письмо, но я знаю. Да, конечно, я его сын и не жалею об этом. Даже сейчас. Но что я у него не единственный — это точно. У меня был брат, который родился ненормальным. Как только появился я, его отдали в соответствующее учреждение. Вообще, надо сказать, чадолюбие в нашей семье носит несколько селекционный характер. Я даже не знаю, любит ли отец меня как меня или как свою единственную относительно удачную попытку. Хотя для большинства родственников я тоже производственный брак.

— Прости мне мою бестактность, Харри… О таких вещах со стороны не судят, да и вообще «судить» — неподходящее слово, но я бывал у вас дома, видел тебя, видел твоих двоюродных братьев и сестёр, и мне всегда казалось, что в вашей семье очень хорошо обращаются с детьми.

— То есть не орут на них и не бьют их? А зачем так утруждаться, если тех, кто серьёзно проштрафился, можно просто взять за шкирку и вышвырнуть в Америку?

— Ты сейчас о ком?

— Был у меня кузен Херберт. То есть, надеюсь, он и сейчас есть… Только всё это, как говорится, между нами, пасторскими дочками…

— Разумеется.

— Ну так вот. Рос он тихоней, способностями не блистал, всегда делал, что ему говорят. Дед как-то раз даже сказал про него: «Очень уж он послушный. Не к добру это». В семнадцать лет Херберт поступил к дедушке в банк. И вскоре случилось с ним нечто такое, из-за чего он несколько месяцев ходил мрачнее тучи. Как больной. Тогда никто на это особого внимания не обратил. А потом он возьми да и прихвати из кассы пять тысяч, чтобы заплатить шантажисту. Его, то есть Херберта, поймали, отвезли в Гамбург и посадили на пароход. Когда кража вскрылась, бедняга чуть не умер от стыда и страха. Говорил, делайте, мол, со мной, что хотите. Сдайте полиции, избейте, убейте. Только не прогоняйте. Я же пропаду без вас — совсем один, в чужой стране! У папы однажды сорвалось с языка, что сцена была тяжелейшая и его поразило, насколько жёстко повёл себя его отец.

— А отец самого Херберта?

— Дядя Карл? Если честно, я даже не знаю, как он проявил себя в этой ситуации. Вероятно, никак. У него автомобильный завод. И ещё два сына. Так что всё решил дед как тогдашний глава банка. Правда, ему, по справедливости говоря, тоже пришлось нелегко. Вскоре он умер. Папа плакал… Я был ещё маленький, но помню. Тогда в глазах всех родственников дедушка предстал этаким мучеником чести. Дескать, собственного внука — своей плоти и крови — не пожалел, чтобы защитить доброе имя семьи. Вот в том-то и дело. Мы: Оппнеры, Гольдшмидты, Эффингеры — любим не детей, а свой род, своё дело. И где он теперь — банк, репутация которого была деду дороже всего? Возможно, за это мы сейчас и расплачиваемся. Мы слишком высоко ставили то, что теперь теряем.

— А всякие хартерты, по-твоему, ставили это ниже? И в их семьях царила сплошная христианская любовь? Прости, конечно, но ты говоришь чушь!

— Ну да… Это я спьяну, наверное. И вообще извини, что я всё это на тебя вывалил…

— Я тебе честно скажу, Харри. Прихожу я сегодня в ваш магазин, вижу зелёные физиономии твоих коллег и думаю: «Ну и засранец — этот Мандель! Ему и ему подобным мы обязаны таким количеством антисемитов». Но потом я себя одёрнул. Таким количеством антисемитов мы обязаны только самим антисемитам. Есть вещи, которые ничем нельзя оправдывать. Особенно в двадцатом веке. Да ещё и в стране, которая всегда кичилась своей «цивилизованностью». Их, эти вещи, не только извинять — даже объяснять, анализировать и то не следует. Что толку от копания в дерьме?

— Мандель, я думаю, не сегодня завтра всё продаст и только его и видели. Тогда меня сразу же уволят.

— А сам ты не думаешь о том, чтобы уехать?

— С пустыми карманами? Здесь мне хоть пособие по безработице платить будут. А где-то ещё… кому я нужен?

Четыре часа утра. Вернер и Харальд лежат рядом на ковре.

— Харри?

— А?

— Ты прости меня, что я пропал так надолго. Откровенно говоря, я боялся. Всё это казалось и кажется таким абсурдом… Я просто не знал, что сказать, чтобы тебе не стало ещё хуже. Но это не оправдание, я понимаю. Теперь я буду рядом.

— Спасибо, Вернер. Я мог бы ответить, что со мной всё в порядке и поддержка мне не нужна, но ты мой друг, а друзей не обманывают.

Эрни сидит в кафе на Курфюрстендамм и смотрит в окно. На дамочек, делающих покупки, на фланёров, таксистов и туристов, на служащих обоих полов, целеустремлённо чешущих к метро «Уландштрассе» (опоздать на поезд и ждать целых две минуты — что может быть обиднее?)…

— Фройляйн Шёлер? — произносит подошедший официант.

— Да?

— Герр Вайгель только что звонил и продиктовал для вас сообщение.

Всё ясно. Фриц не придёт. Эрни берёт с подноса листок, разворачивает его и убеждается в верности своей догадки.

— Милостивая фройляйн чего-нибудь желает? — спрашивает официант, дождавшись, когда она оторвёт взгляд от записки.

Идти домой вроде бы рано…

— Да, пожалуй, я всё-таки останусь на какое-то время. Подойдите, пожалуйста, чуть позже: я ещё не решила, что закажу.

— Как будет угодно.

Пролистав меню, Эрни обводит зал взглядом в поисках официанта и вдруг замечает за одним из дальних столиков светлеющее пятно знакомого лица. Джеймс Эффингер.

Семь лет назад любопытство привело её в знаменитый ресторан «Рэзи» на Блуменштрассе. Тогда, вскоре после того как она перебралась в Берлин, подобные достопримечательности были ей очень любопытны, однако внушали сильную робость, если не сказать боязнь. Эрни чувствовала, что ещё не срослась с этим огромным городом. Она здесь инородна, и это заметно: по тому, как она входит в кафе или в магазин, как сидит за столиком, как задаёт вопросы… Можно постричься, как все, и одеться, как с обложки свежего выпуска журнала мод, но это не поможет. Скорее навредит. Подчеркнёт желание слиться со средой. А Эрни, вообще-то, не хотела ни с чем сливаться. Не быть берлинкой не значит быть дурой — она надеялась, что все приличные люди это понимают… И тем не менее, ко-гда ты ещё очень молода, тебя часто заботят разные глупости.