Возвращение - Катишонок Елена

И на него теперь смотрят так же, как он пялился на того человека. Поднеся пальцы к глазам, он подержал их у век: дрожат? Ресницы щекотали кожу — живые бесполезные ресницы. К чёрту; выходить только в тёмных очках. И при Нике в очках, чтобы не пугать её мелким этим морганием. Будет доскрёбываться — поставить точки над «и»: контузия, травма. Война, сестрёнка.

Теперь можно глоток — один. Одного хватит, нужна ясная голова. И покурить.

Я тебе привезу фотографии. Знаешь, ведь в нашей семье…

Когда-то давно — он ещё в школу ходил — Ника впаривала ему байку про дом около Старого парка, где вроде жили дед и бабка. Да хоть бы и курочка Ряба — не знал он ни деда, ни бабки. Какое ему дело, кто они были, шведы или не шведы? Дичь, конечно, тем более что в тот день ему надо было разжиться дозой, но сначала с него хотели стрясти долг, шестнадцать евро… Хотя какие евро — советские рубли, конечно же, — но денег не было хоть убей. А принять очень надо было, руки дрожали. Ни о чём, кроме тех шестнадцати евро, он не мог думать, а сестра соловьём разливалась: я тебе покажу дом…

Он орал, как псих. И лил дождь, а если не принять, то хоть с моста в реку, потому что ну не было у него этих шестнадцати евро… рублей, в смысле, — а тогда что делать?.. Откуда-то взялись деньги, Ника раздобыла. На следующий день он зачем-то попёрся к дому, про который она говорила. Дом как дом — высокий, этажа четыре, обшарпанный, перила шатаются.

Лестница заплёвана, кругом окурки.

Какие шведы?!

Но пусть она рассказывает эти байки, можно даже напомнить. Хуже будет, если спросит о Марине, как уже пробовала по телефону: «Ты так и не рассказал о жене». Тут Афганистан не поможет; а выложить правду ему не под силу.

Не почувствовал, как сигарета выпала — вздрогнул, услышав шипение. Рука дрожит.

Хорошо верующим: иди в церковь, уткнись попу в пузо и колись, колись, пока полностью не опростаешься от всех грехов. Дескать, я пил, блудил, сквернословил (подумаешь, грех), а теперь — прости, святой отец! У того работа непыльная: сказать: «Бог простит», — и помахать этой блестящей хреновиной, дыму напустить. Алику плевать, простил бы его равнодушный мужик в бороде поверх негнущейся блескучей робы, простит ли бог — нужно, чтобы Марина его простила. Только поезд ушёл. Прости, сестрёнка, мне трудно об этом.

Алик не заметил, что радио молчит, а сам он говорит вслух, и застонал от стыда. Стало тошно от собственных отрепетированных слов, от мужественного голоса.

Ни с кем он не мог говорить о жене, тем более не сможет с сестрой, которая ничего не знала о его взрослой жизни, но именно с ней завтра придётся говорить. Она дотошная, будет долбить вопросами.

Марина снилась ему редко, всегда одинаково: поворачивается к нему, рука на перилах моста: «Хочешь, я мальчика рожу? Будет похож на тебя». Смеётся; ветер сдувает пепел с её сигареты. Начиналось самое страшное: в голове закрутилась кассета, и нельзя шлёпнуть по кнопке «стоп» — есть только «пауза», когда кадр застывает, его можно увидеть изнутри, глазами памяти — застывшее мгновение, — но неизбежно включится продолжение, плёнка будет крутиться долго, не отпуская даже ночью. И не вырубишь, пока сама не остановится.

Ему нравились совсем другие женщины — плотные, с крутыми выпуклостями; корпулентные, дразнил Жорка. Марина выглядела подростком — худая, с короткой стрижкой, блестящие чёрные волосы облегали голову плотно, как плавательная шапочка. Девушка листала журнал у библиотечной полки, куда занесло друзей. Алик скользнул по затянутой в «болонью» щуплой фигурке и толкнул друга локтем: «Давай поспорим: это мальчик или девочка?» К тому времени было уже выпито и принято достаточно, потому что игривый тон ему не был свойствен. Она повернула голову и посмотрела сочувственно. «Не обращайте внимания, мисс, он болеет, — Жорка повертел у виска пальцем, — хороший парень, но пижон».

…Один глоток; ещё один. Иначе ты не вынесешь эту пытку. Плёнка то шуршит, убаюкивающе шаркая, произвольно замедляя целые куски, где Марина с томительной неторопливостью расстёгивает молнию, курточка бесконечно долго распахивается, как двухстворчатая дверь, приводимая в движение дряхлым дворецким, и ты ждёшь с нетерпением как с той же дразнящей медлительностью протянутся любимые руки. Тебе не остановить этот момент, ибо плёнка внезапно с лихим посвистыванием ускоряет ход, обрушивая каскад скачущих кадров, и сознание едва успевает поймать это мелькание: лицо Марины, затуманенное фатой, насупленная тёща, Марина с туго запелёнутой дочкой в тонких руках — озабоченное лицо, торжествующие глаза; сам он на пляже с удивлением наблюдает за толстой девочкой, которая возится в песке: моя дочка. Снова Марина, в чёрном платье: только что похоронили тёщу, — на лице напряжение, усталость; рядом уверенная, с уместно печальной улыбкой, мать.

Он долго избегал знакомить с нею Марину — не знал, почему, но чувствовал: не надо. К тому же помнил, как жених Ники нанёс будущей тёще визит доброй воли, и мать его охмурила в два счёта своим обаянием, а разве могло быть иначе? Только про свадьбу не говорилось. Передумали?.. Сам он тоже не спешил и Марину привёл за неделю, что ли, до загса. Мать изобразила самую радушную улыбку: мой сын такой скрытный, я вся извелась! Ну, дайте вас рассмотреть хорошенько… Бедная девочка, с её-то застенчивостью, не знала, куда себя деть, пронзаемая рентгеновским взглядом будущей свекрови, под ласково журчащий ехидный голос.

— Я не понравилась твоей маме, — чуть не плакала Марина, когда он её провожал.

А кто бы ей понравился?..

«Циркуль, а не девица», — припечатала мать. Она нарочно выбрала слова: невозможно было не услышать этого презрительного цыканья.

…Только бы ночью не крутилась эта плёнка. Ночью стихают все звуки в доме, разве что где-то по трубе обрушится шквал воды, потом тишина притворится мёртвой, и Маринин голос раздастся особенно отчётливо: «Давай, я рожу мальчика? Только…». Неизбежно прозвучит «только», хоть плёнка пробежала вперёд, и Лерочка собирается в школу, — но только не пей, Алик. Они на даче, снятой на месяц, жена стоит на балконе, ветер перебирает отросшие волосы. Марина закалывала их на затылке, но шпильки не держались, выскальзывали, выпускали чёрные пряди на свободу. На ночь она заплетала косички — блестящие, непослушные, — и Алику казалось, он обнимает робкую школьницу, по какому-то недоразумению очутившуюся в его постели, хотя поженились они рано, сорок лет на двоих, а главное, он ощущал себя сильным и мужественным.

…Глоток. Ещё один — и что-то вспыхнуло в голове, так что плёнка стала показывать одну из предыдущих серий, задолго до Марины, застряв на весеннем дне и вернув Алика прямо в скандал с матерью.

«Мальчишка, сопляк!» — орала мать. Он отказался возвращаться в школу второгодником. Ждала другая, новая жизнь, вместе с объявившимися в городе хиппи (Зои не было). Собирались автостопом ехать в Закарпатье, в Ужгород, и слово разбудило в сердце детскую тоску, до сих пор безымянную. Одна герла́ сплела ему нитяный браслетик. Алик раздобыл самоучитель игры на гитаре. Дело было за гитарой. Самая дешёвая в магазине стоила четырнадцать рублей. Он подолгу торчал у витрины музыкальных инструментов в Старом городе. Дождавшись, когда внутри скапливался народ, проскальзывал внутрь, чтобы поближе рассмотреть предмет вожделений.

Выклянчиваемые у матери деньги на обед и несколько набегов на её сумку вскоре материализовались в уценённую за какие-то неуловимые изъяны широкобёдрую красавицу, которую предстояло поженить с самоучителем.

И наступило лето, снова собирался пипл — уже в другом месте, на отдалённой взморской станции, куда не всякий дачник забредёт, не то что дружинники. Постепенно Алик освоил уценённую гитару, выучил несколько простеньких аккордов и всякий раз испытывал откровенно чувственное наслаждение, беря её в руки. Здесь, в неподвижном и ласковом тепле леса, он почувствовал освобождение — от постылой школы, тряских автобусов, ехидных реплик и навязчивой заботы матери. Все были рады ему, он любил всех. Ему протягивали косяк, он затягивался, мысленно считал до десяти и передавал следующему. Появлялись новые лица, среди которых вдруг мелькнуло знакомое: Владик, Инкин брат, как привет из детства. Мимолётно вспомнил Вовку — и скоро забыл, словно закрыл за собой дверь, оставив его сидеть на холодном чердаке.