София возвращалась домой - Абгарян Наринэ Юрьевна

Отношения с тетушкой Азнив так и остались натянутыми, в том числе из-за гадкого чувства сопричастности: София отдавала себе отчет, что спровоцировала ее намеренно, чтобы, выведя на скандал, указать ей на место. Она не собиралась мириться с присутствием другой женщины в доме, где единственным греющим сердцем всегда была мама. Тетушка была полной ее противоположностью и раздражала своей баснословной скупостью и непробиваемой темнотой: кругозор ее, представлявший собой нагромождение унылых условностей и предубеждений, был до того узок и однообразен, что туда не проникал дневной свет. Да и вся она – высохшая, отстраненная и непроницаемая – смахивала на затянутый густой паутиной кокон, где, не успев преобразиться, умерла личинка. Однажды она и вовсе умудрилась довести Софию до бешенства как бы невзначай брошенной фразой о возможной женитьбе Анастаса.

– Ты ведь еще молод, зачем ставить на себе крест? Жизнь долгая, а одиночество – тяжкое бремя. Ты, наверное, даже не представляешь, до чего тяжкое.

София понимала, что, будучи старой девой, тетушка говорила о вещах, которые ей самой причинили немало страданий, но еле сдержалась, чтобы не затопать ногами и не закричать. Мысль о том, что отец может полюбить кого-то еще, была настоящей пыткой. Им никто, решительно никто не нужен, даже тетушка в их доме совершенно лишняя, так что пусть она складывает свои невыносимые вещи в свой невыносимый кофр и уезжает обратно в свой Дилижан! София, наверное, не сдержалась бы и брякнула какую-нибудь грубость, но отец опередил ее – оборвав на полуслове сестру, он попросил ее не продолжать. Уязвленная его холодным тоном, Азнив осеклась и замерла с открытым ртом. София со злорадством подумала, что было бы здорово, чтобы ей в глотку прямо сейчас залетела здоровенная муха. А еще лучше, чтобы это была пчела. Чтобы она ужалила ее в язык, и тот бы распух и заполнил все пространство ее рта, не давая произнести больше ни слова. Додумав эту мысль до конца, София виновато вздохнула: ей самой не нравилась ее злость. И мама бы не одобрила. Она всегда говорила, что ненависть – самое недостойное и в то же время самое несложное чувство.

– Чтобы любить, сострадать или сопереживать, нужно трудиться, и в первую очередь – душой. Это те качества, которые наполняют жизнь смыслом, даруют ощущение уместности и востребованности. Ненависть же дается с такой легкостью, дочка! Именно потому, что она не требует никаких усилий. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – кивала не очень уверенно София. Задержав дыхание, она наблюдала, как мама снимает пенку с сиропа для варенья. Проваренные и отжатые розовые лепестки лежали в большом медном тазу, горячий пар, поднимающийся от них, наполнил кухню тягучим и немного вяжущим ароматом. Открытые нараспашку окна не помогали от жары – уходящий сентябрь решил включить летнее солнце и звучал монотонным стрекотом цикад, навевая дрему. Гуле чистила свежий шиповник – нужно было разрезать каждую ягоду, осторожно выскрести семена, оставив кожицу и мякоть. На этом ее обязанности заканчивались – к варке розового варенья мама ее не подпускала. Готовила сама, строго придерживаясь семейного рецепта, добавляя для кислинки не сушеные кизиловые корки, а пару горстей очищенного шиповника. Варенье получалось в меру сладким и нестерпимо вкусным – ничего вкуснее София не знала.

– Так вот, – продолжила мама, отложив серебряное ситечко, которым собирала с сиропа пенку. – Ненависть не требует никакой душевной работы, но она делает непоправимое – стирает, словно резинкой, все качества, что делают нас людьми. Она обесчеловечивает нас. Я понятно объясняю, дочка?

– Да, да, – с нетерпением соглашалась слушающая вполуха София. Настало время священнодействия – сейчас мама будет пробовать сироп на готовность. Для этого нужно в стакан с холодной водой капнуть сиропом. Если капля упадет на дно, не теряя формы, значит, пора добавлять розовые лепестки и почти сразу же убирать варенье с огня.

– Ребенку десять лет! Много ли она поймет! – подала голос Гуле. – Я, к примеру, ничего не поняла.

Рассмеявшись, мама прижала к себе Софию и, зарывшись носом в пушистые ее волосы, вдохнула их цветочный аромат.

– Гуле права, не будем о ненависти. Ты же у меня создана для любви. Да, моя девочка?

– Да, мамочка.

София не собиралась рассказывать Давиду о конфликте с тетушкой, но на первом же уроке проговорилась. Это случилось непроизвольно, просто потому, что она соскучилась по нему – за время пасхальных каникул они виделись лишь однажды, мельком, когда он заглянул ненадолго, чтобы передать подарок – пышный, украшенный хрусткой сахарной глазурью катнаунц [8]. Тетушка, принимая выпечку, сдержанно поблагодарила и отложила ее в сторону, не разворачивая. Спросила, как здоровье матери – она в последнее время хворала и не выходила из дому. Давид заверил, что ей стало лучше и что она вскорости полностью поправится. От приглашения выпить чаю вежливо отказался и сразу же откланялся – у них с Геворгом были свои дела. София знала, что эти дела связаны с подпольным сообществом западников, которое они организовали вместе с другими выпускниками семинарии. Движение против самодержавия в просвещенном армянском обществе возникло еще со времен восстания декабристов, но если раньше оно было почти кулуарным, то после императорского указа о конфискации церковного имущества и закрытии армянских школ приобрело массовый характер. Поднятое католикосом Мкртичем Хримяном восстание не стихало почти два года и в конце концов вынудило императора Николая Второго отменить свой указ. Однако победа не успокоила армян – недоверие к метрополии росло с каждым днем. Следствием этого недовольства и стало возникновение многочисленных тайных обществ, от крайне националистических до либерально-демократических, пытающихся сформулировать ту общественную и политическую повестку, вокруг которой можно было бы объединить народ. Идея о независимой республике и поиске союзников в Европе как единственной возможности сохранить себя со временем превратилась в самую востребованную. Поскольку за подобное вольнодумие можно было угодить в Сибирь, сведения о членах обществ тщательно оберегались. О существовании пары тайных кружков в родном городке Софии – Берде – свидетельствовали лишь стопки листовок с воззваниями, которые иногда можно было обнаружить в людных местах – у церковной ограды, на постоялом дворе или же на мейдане, где располагался рынок. Если жандармам не удавалось перехватить эти листовки, они мгновенно расходились по городку. Бегло ознакомившись с содержанием, люди сразу же пускали их на растопку – хранение запрещенной литературы грозило арестом.

София ничего не знала о тайном обществе, в котором состояли Геворг с Давидом, но и с расспросами не лезла, потому что не сомневалась, что они ничего не расскажут. Особенно несговорчивым был брат: он вырос в сдержанного и хмурого молодого человека и в душу к себе никого не пускал. После смерти мамы он и вовсе ушел в себя, замкнувшись в угрюмом молчании. Изредка обсуждал с отцом политическую обстановку в стране и мире, но без былого задора, будто бы для проформы. Он был самым неприступным из детей Анастаса – даже ребенком редко плакал и совсем не жаловался, нянечка иногда шутила, что у него не обычное сердце, а высеченное из скалы. Ему это, кажется, льстило, по крайней мере, он не возражал – каменное так каменное, значит, пуля не возьмет.

Давид за две недели пасхальных каникул сильно изменился – коротко постригся, распрощавшись со своими длинными, ниспадавшими почти до плеч вьющимися волосами, и отпустил бородку. Лицо его, красивое и открытое, приобрело незнакомые доселе резковатые черты. Взгляд, ранее казавшийся чуть рассеянным, теперь смотрел прямо и сосредоточенно, линия скул заострилась и вкупе с высоченным лбом и широкими бровями прибавила его облику мужественности и внутренней силы. Выглядел он теперь совсем взрослым, и София поймала себя на том, что стесняется поднять на него глаза. Ее смущал его новый облик, он как будто подчеркивал ощутимую – в семь лет – разницу в возрасте и увеличивал дистанцию между ними. Но радость от того, что она наконец-то снова видит его, переборола смущение. И когда Давид предложил написать эссе на вольную тему, София, впервые выйдя за рамки установленных между ними трогательно-почтительных отношений, решила уточнить у него полушутя, насколько вольной или даже фривольной может быть выбранная тема.