Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

— По-моему, надо говорить «Глостер», — говорит Подушка.

Фиби идёт по коридору, оставив невесту окончательно запутавшейся в паутине собственной свадьбы — той, что она сама начала плести ещё маленькой девочкой, мечтая об этом дне.

А вспомнят ли Пучок и Подушка о ней завтра утром, когда её тело увезут? Подумают: умерла та женщина, с которой мы видели тебя в лифте? Или запомнят только невесту?

Чем дальше она идёт, тем темнее становится коридор: его освещает лишь одно медное бра, расположенное в безупречно правильном месте. Фиби проходит мимо ниши с ледогенератором, напоминающим о других отелях, отелях попроще, в каких она останавливалась в прежней жизни, когда ездила на конференции и выступала с докладами о брачном сюжете в литературе девятнадцатого века. Есть и торговый автомат, но он спрятан за высокой перегородкой, покрытой сусальным золотом, — словно такова негласная договорённость богатых людей. Это хороший отель. Если вам хочется сделать что-то неположенное, пожалуйста, делайте это без свидетелей.

Войдя в номер, Фиби запирает дверь. Резкий металлический щелчок приносит удовлетворение. Она снова одна. Прислоняется спиной к двери и, ещё не успев полюбоваться видом на океан или золотыми кистями на лампах, опускает глаза и обнаруживает, что по-прежнему держит подарочную сумочку. Достаёт немецкое шоколадное вино. Маленькую бутылку чего-то под названием Everybody Water. Свечу, вручную отлитую главной подружкой невесты, кем бы та ни была. Пачку печенья, похожего на «Орео» настолько, насколько позволяет закон. Больше я никогда не съем «Орео», думает Фиби. Именно с такими мелочами невозможно смириться. С тем, что больше никогда не выпьешь вина. Никогда больше не почувствуешь, как муж проводит пальцем вдоль твоего позвоночника. Тело всегда хочет оставаться телом.

Она открывает немецкое шоколадное вино и делает глоток. Невеста права. Вкуснее, чем можно подумать.

Глава 2

— В «Корнуолле» можно выйти в море на яхте, которая выиграла Кубок Америки, — сказала Фиби своему мужу Мэтту.

— Можно взять напрокат ретроавтомобиль и разъезжать на нём как два придурка, — сказал Мэтт.

Это было в январе, два года назад. Они лежали в постели, рылись в интернете и планировали самый роскошный отпуск в своей жизни — такой отпуск, решили Фиби и Мэтт, им необходим после последнего визита в клинику репродуктологии. Эмбрионы оказались плохими, всё было напрасно, у Фиби случился выкидыш — хотя врач никогда бы так не выразился. Он сказал: «Беременность была нежизнеспособной» и «На данном этапе я бы не рекомендовал шестую попытку». Всю дорогу домой Фиби не могла отделаться от чувства, что тело не имеет к ней никакого отношения. Тело — просто участок земли, вроде истощённых соевых полей вдоль шоссе. Впервые за много месяцев Фиби выпила виски, а Мэтт смотрел в окно на луну, пока наконец не сказал: «Давай на весенние каникулы съездим куда-нибудь, где весело».

Тут Фиби и вспомнила викторианский отель из журнала. Нашла «Корнуолл» в интернете.

— Смотри, можно сидеть в джакузи и любоваться океаном, — сказала Фиби.

— Можно втягивать устриц и каким-то образом ухитряться в ту же секунду смеяться, — добавил он. И приятно было составлять этот список новых вещей, которых им вдруг захотелось вместе.

В конце концов Мэтт уснул, но Фиби ещё слишком мешало собственное тело. Кровотечение не прекращалось. Она продолжала разглядывать отель, изучать номера и развлечения — сколько же там было всякого. Можно кататься на сапах рядом с тюленями. Отправиться в «водное путешествие» в соседнем спа. Побывать в доме Эдит Уортон на прибрежной тропе Клифф-Уок. Заниматься йогой у океана — не то чтобы она хоть раз занималась йогой. Но ей нравилась мысль стать женщиной, которая запросто занимается йогой у моря.

Она составила подробную электронную таблицу развлечений: исследование было её профессией. Вела длинный список всех прочитанных книг и любимых строк из них. Написала диссертацию, проследив все случаи, когда Джейн Эйр в романе Бронте выходила на прогулку. За один год освоила немецкий, за следующий — среднеанглийский. И после секса с мужем ей всегда хотелось глубже вникнуть в вопрос. Например: когда слово cunt — «пизда» — впервые появилось в английском языке? Мэтт смеялся и говорил: «Наверное, у Шекспира?» А Фиби продолжала: «Спорим, у Чосера». Потом они оба лезли проверять и выясняли, что за двести лет до Чосера в Оксфордшире уже была улица Гроупкант-лейн — переулок Щупай-пизду.

Она любила, как Мэтт подыгрывает ей. Они были очень похожи: он тоже был исследователем, хотя сам никогда бы себя так не назвал. Он был философом. По пятничным вечерам читал книги, вместе с ней разбирал рекламные ролики с чрезмерной дотошностью и вступал в долгие споры о том, как во время секса называть свои интимные места, — пусть даже сойтись удавалось только на том, что «интимными местами» они их никогда не назовут.

Но на следующее утро, когда Фиби показала ему таблицу, Мэтт сказал: «Ты составила таблицу веселья?» — тем же тоном, каким однажды спросил: «Ты составила таблицу секса?» И да, составила. Фиби было тридцать восемь. Они больше не могли позволить себе пускать зачатие на самотёк. Но когда приходило время заниматься сексом, он смотрел на неё с другого края кровати как бы спрашивая: ну что, мы по расписанию? А она смотрела на него словно на пустое место — просто ваза на столике.

— Ты серьёзно хочешь убедить меня, что люди ездят в отпуск, не составив предварительно таблицу веселья? — спросила Фиби.

Это была шутка, но он не воспринял её как шутку, и она перестала ею казаться. Он просто посмотрел на Фиби так, словно что-то про неё решал. Мимолётный взгляд — но её мужу много и не требовалось, чтобы сделать вывод. Он был внимательным и проницательным читателем. Однажды написал статью на тридцать четыре страницы об одном слове у Платона.

— Уверен, всё прекрасно, — сказал он и поцеловал её на прощание.

Мэтт не был самым красивым мужчиной на свете, но для неё когда-то был. И, кажется, с возрастом только хорошел. Светлая седина захватывала каштановые волосы; улыбка всякий раз сражала её наповал. Её муж всё ещё мог выйти из дома и завести детей без неё — она думала об этом каждый раз, когда он уходил на работу. Интересно, думал ли об этом он.

— Увидимся за ужином, — сказала она, и они поехали преподавать в один и тот же университет, каждый на своей машине. Она преподавала литературу, он — философию. За рабочим столом Фиби съела питательный батончик CLIF. Отправилась на заседание и прошла мимо огромного кабинета Боба — утешительного приза за необходимость заведовать кафедрой. Он слушал струнный квартет достаточно громко, чтобы и она слышала. «Здра-асьте», — сказал он с британским акцентом, хотя британцем не был. Она поднялась по лестнице, прошла мимо двери мужа: дверь была открыта, но на самом деле не совсем, потому что у него сидела студентка. Брюнетка. Девочка. Если у него в кабинете была девочка, он всегда держал дверь открытой, даже когда всего лишь слушал, как она рассказывает о своём отношении к Библии.

— Я никогда не думала, что её можно читать просто как книгу, — говорила девушка. — Никогда не понимала, что Библию написали настоящие, живые люди. Я думала, её написал Бог. Глупо, да?

— Это не глупо, — заверил её муж Фиби.

Потом Фиби пошла на заседание Комитета по комнате отдыха для внештатных преподавателей. Комитет состоял исключительно из мужчин с односложными уменьшительными именами, которые каким-то образом вполне годились для профессиональной жизни. Джек. Джефф. Стэн. Расс. Винс. Майк. Фиби была единственной женщиной и единственным внештатным преподавателем. Её пригласили отвечать на вопросы о том, чего женщина и внештатный преподаватель могут хотеть от будущего служебного помещения.

— Фиби? — спросил Майк. — Что вы думаете?

Беременность была нежизнеспособной.

— Как по-вашему, нужны кресла с откидными столиками или без? Расс считает, что со столиками они слишком казённые, — сказал он. — Нам хочется, чтобы вы чувствовали себя как дома. Но благодаря откидным столикам можно обойтись без журнальных.