Прищуриваюсь.
Волосы «детские», мягкие, не вяжущиеся с тем-то и тем-то, едва закрывают уши. Чуть ниже, на шее, — пульс голубоватой жилки.
Глаза действительно непроницаемые [110]. То ли ты правду говорила, то ли врала всегда — ничего нельзя было разобрать: какое там «зеркало души»!
Скулы «острые», нагловатые.
Губы?.. Сейчас не вспомнить, нет-нет, не хочу… Нет. Как и нос.
Походка? То резкая, то плавная. То вообще без походки… Вроде ты никогда и не ходила… А может тебя вообще не существовало… И никакой походки не было… Так бывает?
Признаюсь, Лё: я в тебе сомневался. Ревновал ко всему: к краскам, к губной гармошке… К самой себе. И ещё: я знал, Лё, я был уверен: ты принадлежишь мне, только когда спишь. Рядом.
Или, когда ты, Лё, спишь, ты принадлежишь мне меньше всего?..
Как-то я долго изучал твоё тело — с зажжённой свечой в руке: каждый кусочек. Каждый миллиметр твоей не слишком гладкой кожи. Каждый волосок. Каждую родинку. Шрамик. Удивительно: ты не была красавицей — да и что такое красавица? — однако твой, маскирующийся мясом и кожей, скелетик казался до того гармоничным, что я, Лё, на самом деле — ты слышишь? слышишь? дай знать! — сходил с ума: да я же всегда восхищался тобой, фигурная моя де, милая моя Лё!
Ночами ты одно время чудесничала: твои приступы мазохизма (назовём так) меня, скорее, угнетали, чем возбуждали, но как я мог отказать?.. К счастью, продолжались эксперименты недолго: как и многое другое, наскучили тебе и они.
А какой беззащитной ты, Лё Взъерошенные Волосы, казалась, когда засыпала, положив ногу мне на бок! Только в эти минуты я знал: ты принадлежишь мне, мне, мне, ну, а завтра… Завтра снова будешь всматриваться в свои нарисованные зеркала из глины. Иногда к тебе приходили: нечасто — ты не очень-то любила гостей. Как и людей вообще. И даже с теми, кого величают artists (см. ежедневник), общалась без особого интереса. Впрочем, я мог ошибаться. Впрочем, всё чаще мне казалось, будто чувство любви для тебя недоступно. Но можно ли винить за это мою Лё?
Помню, как-то ты выбежала из мастерской, а потом кинулась ко мне, стянула рубашку, а я-то дурак, не сразу догнал, что ты просто хочешь меня трахнуть! Таким вот «глаголом» решила прожечь сердце… Заявила: «Сегодня работа возбуждает…» — и полезла в штаны, как последняя шлюха… И ты ведь затрахала меня, детка!
…потом я сказал — и ты сказала — и снова в мастерскую — через час выбежала ошалевшая — и потом ты сказала — и я сказал [111]…
Но обычно ты, Лё, держала дистанцию. То ли думала, будто я не достоин быть впущенным в твой внутренний мир, то ли вообще ни о чём не думала, и было тебе в кайф — не в пример мне — одной… А я каждый божий день всё больше терял голову. И, если б ты только узнала, что я схожу по тебе с ума, то моментально вычеркнула бы меня из условной графы «Планы» условного ежедневника: вирус душевной фригидности — такое бывает?.. Я никогда не говорил: «Знаешь, я ведь люблю тебя, Лёра…» И непонимание твое, зачем я с тобой всё это время, зачем я терплю твои выходки, — именно это-то, наверное, сколько-то и подстёгивало твой интерес… Странно, я ещё интересовал тебя… пусть не каждый день… пусть… я смирился… Смирился… да. А что оставалось? Странно слышать, что мужчины не умеют любить.
Со стороны может показаться, будто мы только и делали, что играли в кошки-мышки, но, в сущности, у нас были неплохие отношения, не лишённые определённой — дозы? порции? — тепла, Лё!
Всё это холостые обороты моей оболочки. Страшно устал.
Допишу завтра. Съесть, что ли, кекс…
Я знал Соньшу задолго до тебя, Лё — это была чу́дная девка с длинными каштановыми волосами, стоящей грудью и долгими ногами. Она сразу же просекла, что к чему: мы проговорили о тебе весь вечер — человеку, видишь ли, иногда нужно выговориться… И — вообрази! — Соньша давала полезные советы… Как вести себя с такими, как ты, Лё… А потом закидывала долгие свои ноги мне на плечи, но я думал о тебе, Лё: мне действительно мерещились твои глаза… романтично, не правда ли? Несколько раз, Лё, я назвал Соньшу твоим именем: она не обиделась. Признаться, я был рад, что побывал у неё. «Какое же это сладкое чувство — изменять!» — думал я, закрывая за собой дверь.
Говорят, существует молитва об избавлении от воспоминаний.
Не могу писать. Не писать не могу тоже.
Графоман ли я или право имею?..
Это продолжалось сутки, а потом я раскаивался. Не из-за «моральных принципов», нет, драгоценная Лё, всё гораздо проще — проще и прозаичней: свежайший триппер. Поэтому и пришлось наврать тебе, любимая, будто меня срочно командируют в город N… Ты тихонько усмехнулась, но ничего не сказала, а через три недели я был чист. И очень — ОЧЕНЬ — к тебе торопился.
Однако я не застал тебя, Лё. Твоя высокохудожественная натура парила бог весть где в поисках сюжета для новой непонятной мазни (кстати, у тебя купили картину, что оказывалось выше моего понимания).
Дверь в мастерскую была не заперта, и я вошёл. Все как всегда: холсты, краски, скульптурки, бумажки, шедевр прикладной литературы «Как выращивать грибы на балконе» (откуда у тебя эта дрянь?..) Мой взгляд упал на записку — чей-то бисерный почерк сообщал о встрече в 18:30 у каких-то там Ворот, но я не придал этому значения, Лё, — да и стоит ли придавать значение случайным запискам? «У тебя дивное имя» — думал я, пуская колечки дыма.
Лё-РА. Лё. Солнце моего бога. Лё, просто Лё — «грех мой, душа моя». Я стал вспоминать твои черты, стал подумывать даже, как разнообразить наш секс…
Размечтался.
А потом застукал вас. Как смешно… Как странно… Как глупо, боже мой, как глупо и подло! Ты променяла меня на какую-то девку… Да ты… ты просто извращенка!
Я. Люблю. Извращенку. Гадаю, почему она странная… не такая, как все… А она, оказывается, больше любит девок.
Дважды два — пять.
Я ненавижу тебя, Лё. Ты нас предала. Ты растоптала то, к чему нельзя прикасаться. Я знаю, о чём говорю.
Но вот в чём фишка: вы неплохо смотрелись вместе — прости, Лё, спонтанный вуайеризм (записал в ежедневник; наверное, живя с тобой, слишком легко двинуться, что я и не преминул сделать).
Да, так бывает. Ваша любимая изменяет вам с себе подобной. Я не верил, хотя, казалось бы, что особенного я увидел? А вот что: Лёре было хорошо, более чем хорошо, без меня. Я испугался. Онемел. Не мог шевельнуться [112].
И все-таки, положа руку на сердце, вы были красивы. Я удивился, Лё, твоей пластике — со мной, значит, ты часто оказывалась скованной… У меня засосало под ложечкой. Я увидел тебя совсем иной, Лё! Радостной. Чёрт, чёрт!.. Я сжал кулаки… Значит, всё это время ты… Лживая сука. Дерьмо. Паршивая лесбиянка.
Лё-РА. Чудесное имя, не правда ли? Солнце. Моего. Ббббога.
Ты называешь её «моя киска»: ничего более чудовищного я не слышал.
Вы хохочете. Наверное, кто-то назовёт меня «ограниченным гомофобом»: пусть.
Я — ограниченный гомофоб или неограниченный графоман?
Гомофоб или графоман?
Каждый ли графоман — гомофоб и каждый ли гомофоб — графоман?
Однако нельзя не сказать, будто я вам не завидовал, де-вач-ки.
Я пытался остудить голову и посмотреть на это другими глазами.
Тогда-то и увидел.
Двух элегантных — кого? нимф? Одна, с серыми глазами, казалась чуть старше. Это была ты, Лё.
Разнузданная откровенность привносила в действо шарм, неведомый мне. Вы смаковали «любовь», если это, конечно, была она.
