Конвойный все время держится в стороне от светового круга (доступ к нему открывается только с определенного количества нашивок) и изо всех сил сосредоточивается на своем цветовом анализе, чтобы больше ничего не замечать. Особенно чтобы не видеть это — конвойный не может подобрать слово, хотя, конечно, понимает, что речь идет (речь шла) о человеке. Ему действительно приходится приложить немало усилий и распознать в этом человека, и именно поэтому в своих размышлениях он не находит другого слова.
Не замечать это и остальных вокруг вправду помогает конвойному держаться. Со временем он расширил область анализа и начал думать не только об униформах и цветах. Как-то он провел целый день, вспоминая девчонок из родной деревни, поскольку ему же придется жениться позже (когда это «позже»?), как только Отвоевание закончится, по возвращении домой и к прежней жизни, до голубой бумаги с жирными расплывшимися чернилами, до полученного в полдень письма, до того, как мать с подернутыми тенью глазами положила его на стол перед сыном, не сказав ни слова. Иногда он спрашивает себя: а удастся ли? И тут же прогоняет сомнения: возможно, потому, что как прежде никогда не будет, он навсегда останется пленником подвала и, несмотря на все усилия не глядеть, он всю жизнь будет видеть (это) в световом круге полковника (который работает). Иногда конвойный боится превратиться в этого излишне серого человека, способного вызвать у него сильную неловкость, физическую неловкость, и тогда конвойному кажется (он сам не знает, как описать это ощущение иначе), что его не существует на самом деле.
Недавно он понял, что не может запомнить лицо полковника. Конечно, он его узнаёт, распознаёт, незамедлительно реагирует, когда тот появляется (смирно), но затем он не в силах восстановить его черты, словно они ускользают, словно они сотканы из дыма. Как во сне — поскольку конвойному еще удается спать, — когда человеческие лица растворяются, хотя он с абсурдной, всепоглощающей ясностью знает, кому именно принадлежит тот образ. Еще одна мысль-паразит, думает он. Однако конвойный не может отделаться от опасения, что полковник в некотором смысле заразен. О подобных вещах не болтают, уж тем более в армии: попробуйте объяснить начальству, что старший по званию затуманивает людей и вещи вокруг, превращает мир в какую-то дымку, смягчает ход операции. За такое прямая дорога в карцер. Или на передовую. Или того хуже — в световой круг.
Однако конвойный ни разу не задумался перевестись в другое место. На нынешней стадии Отвоевания редкие смельчаки требуют перемен и протестуют. Рискнувшие сумасшедшие долго не протягивают, а в глубине души конвойный — трус, дорожащий своей шкурой. Даже несмотря на то, что ему все больше и больше кажется, будто он пожил с избытком.
Вы мне скажете…
Вы мне скажете
нужно различать
убийства на войне
и убийства ради убийства
по крайней мере, нам так говорили
тогда
убитые на войне — это не преступление
солдаты
говорили нам
потому что вы убили во имя
высшей цели
во имя защиты Нации
во имя Победы
и в их голосе слышалась заглавная буква
которой не наделили слово жизнь
если мы не убьем, если вы не убьете
солдаты
говорили они
враг вас захватит
вас уничтожит
вас истребит
а вместе с вами нашу страну, наших детей
наших женщин
чьи тела, не забывайте, солдаты, чьи тела
принадлежат вам
вам одним
вам одним принадлежат тела наших женщин
никак не врагу
так они говорили, пока мы стояли смирно
или вольно, или заведя руки
за спину
как у пленников, только у тех на руках
путы
а нам даже путы не нужны
ведь мы сами, добровольно
заводили руки
за спину
ведь с каждым убитым, как они говорили
без следа преступления, мы сами плели
себе веревки
я никогда никому этого не говорил
до вас, мои жертвы
мои палачи
ведь от вас я ничего не утаю
ведь вы видите мою душу насквозь каждый
вечер
скажите-ка, есть ли там на что взглянуть
остался ли хоть клочок души
тук-тук
уже долгие годы она не отзывается на мой стук
и я даже не знаю, есть ли она там
но как о подобном заговоришь с кем-то
кроме вас
представьте такой разговор после
Долгой войны
невозможно
сомнение — враг солдата
высшее предательство
ну же, солдат
кто-то ведь должен убивать, чтобы его
не убили
чтобы сохранить Нацию
кто-то ведь выполняет грязную работу
пачкает руки
в
грязи, крови, кишках
дерьме
и после этого вы хотите
вы хотите
чтобы мы усомнились
невозможно, солдат
невозможно
подозрительно
после войны, после Ихтиандров, после
сетей
остается лишь тишина
и медали, ордена, пришитые к мундирам
из-под которых сбежали
души
золотые побрякушки на обездушенной груди
красиво смотрятся, пусто звенят
Тем утром человек, сидящий в световом круге, смотрит полковнику прямо в глаза (а в его состоянии держать веки открытыми — это уже подвиг, чудо силы воли, но он пристально смотрит на полковника). Он пристально смотрит на полковника, и в его взгляде ни следа обычной смеси страха и ненависти, свойственной загнанному в угол зверю, который таится от улюлюканья, как мыслится полковнику. Человек не привязан к стулу, поскольку в нем оборвалась всякая нить между телом и разумом и веревки уже не требуются. Этот мужчина поразительно умиротворен, и даже конвойный, держащийся вдали от светового круга в тени, видит в нем человека, а не это.
Полковник в ответ всматривается в глаза человека (в этот раз он не видит в них истерзанной собаки), и это отсутствие ненависти, странное умиротворение, настолько неуместное в световом кругу, ему невыносимы. Словно в этом спокойном взгляде, озаряющем изможденное лицо, таится провокация, вызов; словно изнуренный мужчина насмехается над ним; словно ему известно о ночных гостях. И полковник готов поклясться, что слышит его слова: «Ты ломаешь меня, но сам уже сломлен. Ты убиваешь меня, но сам уже мертв». Не подавая виду, поскольку полковник уже давно привык носить пепельную маску, он чувствует, как внутри просыпаются ярость и (что еще хуже) великий испуг. Окружившие его сотрудники ничего не замечают: они уже возбуждены в предвкушении крови. День едва начался, а смесь отвращения и опьянения уже ощущается в воздухе — снова закипают, горячатся те, кто может сотворить с этим человеком все что только захочется, да, все то же, великое пламя воодушевления, способное подавить исконное омерзение.
Глядя на человека, полковник думает: это посланник Ихтиандров, и эта мысль вдруг пауком заползает ему в голову, в тело. Полковник опускает глаза на свою грудь и обнаруживает там ночную рысь: она вернулась, несмотря на ранний час, несмотря на окружающих сотрудников. Рысь топчется на груди по кругу, укладывается, выпускает когти и разрывает плоть, впивается в полковника.
