Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

После того как я поклонился продюсеру из «Утидзя домэ» [36], чтобы сэкономить, я решил пешком пройтись от Акасаки до Сибуи. Казалось, всего-то пара станций метро, вытянутая нить улицы. Просто иди прямо по Аояма-дори [37] — и дойдешь. Но туфли оказались последними предателями! Подъемы на обеих ногах начали ныть, потом жечь, и вскоре боль стала такой густой и липкой, что я уже не мог от нее просто отмахнуться. Закатав штанины, я увидел, что через носки проступила кровь. В голове будто сплелись огненные провода, и я рухнул на металлическое ограждение. Скинул с себя туфли, будто это была не просто обувь, а кандалы.

Закатный свет обрушивался на улицу Аояма-дори, превращая ее в реку расплавленного золота. Люди, спешащие по делам, казались пленниками кокона, сотканного из колышущихся лучей. Прямо передо мной стояло стеклянное здание штаб-квартиры крупного производителя авто, и мужчины в дорогих костюмах, женщины с отточенной походкой городских птиц входили туда и выходили наружу. Их туфли были легкими, будто сотканными из воздуха, их улыбки — уверенными, без единого намека на фальшь. Они светились так ярко, что больнее было смотреть на них, чем на собственные кровоточащие ступни. Я отвел взгляд от этого сияния и принялся ковырять пальцами потрескавшийся край своих дешевых туфель.

С моим наставником я встретился годом позже. Как раз тогда, когда в Восточной Европе одна за другой рушились стены и падали режимы [38], когда мир зашевелился, словно зверь, пробуждающийся после долгого сна.

Мой гуру вошел в бар на Золотой улице один, как человек, который привык к одиночеству. Холодный дождь барабанил по крыше, и, кроме него, в тот вечер не зашел больше никто. Его звали Нагасава Кадзуки. Популярный сценарист, имя которого я не раз видел в титрах развлекательных программ. Я знал его заочно, но не догадывался, что этот немолодой мужчина с усталыми плечами, сидящий напротив и пьющий виски с водой, и есть тот самый Нагасава Кадзуки.

— Почему ты тут работаешь? — вдруг спросил он.

В баре были только мы вдвоем. Молчать казалось неестественным. Мистер Нагасава заговорил, пока я тушил в кастрюле котлетки ганмодоки [39]. Я честно ответил:

— Денег нет. Даже сушеной рыбки коту купить не на что.

Нагасава засмеялся — легко, громко, как человек, которому смеяться ничего не стоит:

— Ха-ха-ха!

Правда была в том, что даже двух подработок — в школе и в баре — уже не хватало, чтобы просто выживать. В моей комнате за неуплату отключили телефон, свет и газ. С восходом солнца она наполнялась серым светом, с закатом — тонула в вязкой темноте. Я жил в ритме первобытного человека, отрезанный от электричества и комфорта. Но все это было лишь фоном. Главное — незадолго до нашей с ним встречи со мной приключилось нечто невероятное, событие, которое я как зачарованный начал рассказывать своему единственному посетителю той ночью.

В тот вечер, закончив подрабатывать в школе и собираясь завернуться в свою темную, отрезанную от мира квартиру, я вдруг заметил припаркованную строительную машину с рычащим генератором. Толстый кабель, как змея, тянулся прямо к моему окну на первом этаже. И вот странное дело: моя комната, которая по всем законам должна была тонуть во мраке, сияла ярким светом, словно ее захватили чужие силы.

«Что? Что это?» — лихорадочно повторял я про себя, почти бегом поднимаясь ко входу в квартиру. Там стояла хозяйка, держа на руках внучку. Я, действуя скорее инстинктами, чем разумом, пробормотал:

— Виноват.

Она так же низко склонила голову:

— Прости, наверное, мешаю тебе тут…

Я не понимал, что происходит. Дверь моей комнаты, которую я утром точно запирал, была распахнута настежь. Внутри стоял дяденька в каске, которого про себя я окрестил «Дядя А».

— А, так это ты тут живешь? — спросил он и на сильном диалекте стал объяснять.

Оказалось, что счет за воду у соседа вдруг перевалил за сто тысяч иен. Проверка показала, что под моей комнатой хлещет утечка.

— Если оставить все как есть, то здание рухнет, — спокойно сообщил Дядя А. И показал на зияющую дыру там, где еще утром у меня была кухня.

Теперь моя квартира представляла собой пещеру. На ее дне копошился Дядя Б, загружая лопатой землю в тачку Дяди В, дожидавшегося своей очереди в ванной, застеленной синим брезентом. От входа к небольшой комнате протянули узкие доски, как мостики через пропасть. Все выглядело так, будто сама жизнь решила пошутить надо мной: «Эй, парень, смотри под ноги. Иди осторожно, чтобы не сорваться в собственную яму».

Хозяйка сунула мне конверт, повторила «прости» и ушла.

Я закутался в одеяло прямо рядом с дяденьками в касках, словно мы были старыми знакомыми, вынужденными делить одну берлогу. Вскрыв конверт, я нашел три десятитысячные купюры. «Вот уж подарок судьбы, который вряд ли повторится», — подумал я, слушая, как гулко отдаются удары лопат.

Через два дня яму закопали, соседский счет вернулся в норму, а моя комната — к привычной грязи и смраду. Кот Дорао ко мне больше не наведывался. Телефон, свет и газ по-прежнему были отключены, но Дядя А оставил мне брезент, как будто это был трофей с поля сражения. Так у меня появились два памятных дара: тридцать тысяч иен и кусок синей ткани, пахнущий землей.

— Знаешь, я прямо тронут до глубины души, — сказал Нагасава, когда я закончил рассказ. Он рассмеялся и, словно щедрый старший брат, заказал еще один виски с водой, но уже для меня. — Давай, выпей и ты.

И тут же, без лишних предисловий, перешел к делу. Он зашел в этот бар случайно, спасаясь от дождя. И все решила именно эта встреча.

— У тебя нет желания попробовать вместе со мной делать теле- и радиопрограммы? — спросил он. — Ты интересно рассказываешь, в тебе есть талант. Работать здесь тоже неплохо, но, может, есть место, где ты сможешь раскрыться по-настоящему?

Сказав это, мастер развлекательных программ достал визитку и продолжил:

— Я сценарист, Нагасава Кадзуки. Знаешь такого? Контора у меня маленькая, но программ мы делаем много. А из тебя может выйти толк. Не хочешь попробовать учиться всему с нуля?

Ошеломленный внезапностью, я только и смог пробормотать:

— Я слышал ваше имя…

— Какой вздор! — рассмеялся он. — Ты еще молод. Если пустишь все на самотек, то сопьешься раньше, чем поймешь, кто ты. Лучше поработай. И мне поможешь, и самому этот опыт пригодится.

Прежде я не встречал людей, которые говорили бы со мной так. Возможно, сказывалось опьянение, но я вдруг сам не заметил, как начал рассказывать ему о своей жизни. О том, что мечтаю зарабатывать творчеством, что писал сценарии, показывал продюсеру ночных трансляций с телебашни «Акасака», но тот остался равнодушен. О том, что я не служу нигде не потому, что не хочу, а потому, что не могу устроиться. И все мои беды из-за дальтонизма.

— Глупости, — отрезал Нагасава. — Это совершенно не проблема.

Мистер Нагасава, слушавший мою исповедь с неизменной улыбкой — смеясь, кивая, иногда сдержанно ахая, — вдруг резко переменился в лице, когда я признался в своем дальтонизме.

— Думать об этом — одно расстройство, — сказал он твердо, с неожиданной резкостью. — Если ты видишь цвета чуть иначе, то что с того? Для сценариста это не имеет ни малейшего значения. Более того, если ты действительно хочешь делать программы, забудь про работу штатным сотрудником телеканала. Там все превращается в продажи и бухгалтерию. Настоящее творчество живет в другом месте.

Он чуть подался вперед, голос его зазвучал почти торжественно:

— Я вот школу бросил. Формального образования у меня нет, но я прорвался с задворок. Добился всего только упрямством. Таких, как я, много: людей, у которых ничего не было, кроме собственного упорства. Так что тебе следует прийти добровольцем к таким, как мы. Ладно, давай работать вместе. Твое будущее светло, я тебя уверяю!