Между нами третий - Асадов Эльчин

– У тебя платок упал! – вдруг сказала мне девочка, потрогав меня за плечо с задней парты.

Я сидел один. Повернувшись назад, я увидел девочку с изумрудным цветом глаз словно бездонный океан в пасмурно утреннюю погоду. Я огляделся вокруг, рассматривая себя под ноги так и не поняв, что это был розыгрыш.

– Первое апреля – никому не верю! – заулыбалась девочка.

Я потупился от неловкости. В первую минуту моего пребывания в классе меня обвела вокруг пальца девчонка, пусть даже похожая на нимфу. И это, возможно, самое трудное человеческое действие, направленное на кого – нибудь – привести другого в чувства. Именно так она и поступила!

До конца перемены оставалось двадцать минут, и кое – как высидев на месте после объяснений Саиды – ханум про глаголы и существительные, я услышал долгожданный звонок на перемену.

Девочку звали Ламия. У неё были два увлечения: Эмрах – модный в то время турецкий смазливый эстрадный певец, поп – звезда конца 80-х и начала 90-х, и жевательные резинки TURBO (вернее, фантики от них с иностранными автомобилями, которые она коллекционировала).

Ламия была отличницей, которая была влюблена до безумия в Эмраха – звезду. О боже мой, куда приводят детские мечты? Позже, чуть – чуть повзрослев, девушки – подростки влюбляются во врачей или в учителей. Студентки бывают восприимчивы к любовным казусам с более воспалённой, изощрённой фантазией, теряют головы порой от продавцов, официантов, банковских клерков, ну или фитнес – тренеров, и тогда складываются, возможно, долгосрочные отношения, а может быть, и отношения на всю жизнь.

Мы все были увлечены чем – то или кем – то. Помимо религиозных и политических книжек я засиживался над книгами Артура Конана Дойля и был увлечён стихами поэта Эдуарда Асадова. Кстати, Шерлок Холмс был моим любимым, хоть и вымышленным персонажем, на которого я хотел быть похожим.

– У тебя красивая мама! – подытожила, Ламия едва мы успели познакомиться во время перемены.

– Как ты заметила её? Она же не вошла внутрь, – недоумевал я.

– Через узкий дверной проём. Вы стояли ещё в коридоре, когда открывалась дверь.

– Ясно.

– А тебя в честь кого назвали, Хусейн?

– В честь имама Хусейна. Один из двенадцати имамов.

– А мне больше нравится Эмрах, – вздохнула Ламия и показала, вытащив из рюкзака, фотографию симпатичного юношу, облокотившегося на ладонь правой руки. Такая поза была почти у всех звёзд того времени, да, впрочем, этим грешили звёзды – нувориши и более современного периода. Я впервые пожалел, что Эмрах – это не я! Чем больше я впивался в неё глазами, тем больше понимал, что больше не смогу спать спокойно. К нам походкой кошки подошёл мальчик из моего нового класса, с которым я ещё не был знаком. У него были очень нежные девичьи черты лица с белоснежной кожей. Если бы на нём не было школьной мальчишеской формы, брюк и короткого пиджака, я счёл бы его за подругу Ламии.

– Познакомься, – назидательно обратилась она ко мне. – Это Эльвин.

– Очень приятно, – вытянул я ему руку для приветствия. – Хусейн.

– Я знаю, как тебя зовут. Я ведь тоже был в классе! Настоящая болезнь эта интеллигенция.

Мы посмеялись этой шутке и обменялись рукопожатием. Тут подошли к нашей небольшой группе два мальчика, тоже из нашего класса, и почти одновременно шлёпнули, один пинком под зад, другой рукой по лицу Эльвина.

– Эй, гермафродит, не стой здесь! Иди лучше подмети класс!

Высокого поджарого, ударившего первым Эльвина, рослого мальчика звали Рияд, а его напарника – дружка, худощавого верзилу, Анар.

Эльвин съёжился, прижавшись к стене коридора, отчаянно отбиваясь из их притеснений. На помощь поспешила Ламия, заступившись за обиженного.

– Оставьте его в покое, а то я пожалуюсь классному руководителю!

– Жалуйся хоть Господу Богу! Таких уродов не должны впускать в пределы школы. Для этого и были когда – то созданы, как отец мне рассказывал, концлагеря Освенцим или подобно нашему женоподобному Эльвинчику женский концлагерь Аушвитц – Биркенау.

Мне стало обидно за товарища, и я тоже решил заступиться. Встав между Ламией и Риядом, который был по росту на полторы головы выше меня, я ткнул в него палец и осторожно, но внятно произнёс:

– Не забывай, что ход истории может измениться! Первые часто бывают последними, и да последние станут первыми.

– А это уже опрометчиво с твоей стороны! – ответил мне Рияд ошеломлённо.

– Им надо показать, где раки зимуют! – произнёс в тон ему Анар.

Я не помню, как оказался на бетонном полу. Удар пришёлся мне в голову. Сознание затуманилось и всё поплыло перед глазами.

– Жалкое подобие людей!

– Их нужно гнобить, – гулким эхом пронеслось в воздухе.

Когда я пришёл в себя, Эльвин и Ламия стояли рядом.

– Не бойся, они ушли. Ты навлёк на себя беду, но поступил, как и подобает джентльмену.

Теперь я приобрёл двух недоброжелателей, врагов отморозков с ультралевыми взглядами. И как выносит земля таких на голову больных дебилов!?

В большинстве случаев именно в благополучных семьях вырастают представители с криминальным уклоном – любители жестоких принципов, беспредела и незаконных действий и намерений. Побочные и помоечные элементы криминального сообщества. По этим типам плакала и жаждала принять их в свои застенки подростковая исправительная колония – тюрьма «малолетка». В тамошних условиях им бы быстро вставили мозги на нужное место. Тюремная баланда, озверевший персонал и жестокий тюремщик выбили бы из них всю дурь. Каждую ночь перед сном они бы молились Всевышнему ускорить и уменьшить быстро срок пребывания в заключении или же приблизить смерть. На воле они цари, но допустив они хоть малейшую ошибку на зоне, они по мановению волшебной палочки превратились бы в сказочных подручных фей в кружевных юбках или в потребных шестерок…

Своих и надо остерегаться больше, чем чужих.

Я ненароком вспомнил слова Мёвлуда: «Большей частью в своей жизни я был мучеником, а меньшей палачом».

А он был прав, но мы были разными с ним. Мёвлуд часто повторял будто в бреду: «Мне по большому счёту наплевать на всех вас. До этой поры я сам своими усилиями шёл вперёд и после этого сам пойду. Не пропаду. С вами или без вас я пройду свой путь. Просто ведите себя правильно, чтобы не получить от меня по шее многочисленные подзатыльники. А так я всё равно со стороны присматриваюсь к вашему поведению, чтобы, покидая эту жизнь, уходили ровно, как и подобает человеку, а не как входили в неё ослами и свиньями».

Позже я попытался выяснить у Ламии без особого стеснения о гермафродитах.

– Как тебе сказать… Понимаешь, это одновременное наличие у организма мужских и женских половых признаков и репродуктивных органов.

– Не может быть! Ничего себе… – у меня, видимо, отвисла нижняя челюсть, на что Ламия ответила:

– По крайней мере так написано в медицинском словаре…

После занятий мы втроём возвращались домой. Ещё в коридоре высилось огромное на всю стену красное знамя с изображением вождя: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», – пропагандировал безапелляционно всей школе дедушка Ленин. Помню, как я ухмыльнулся, взглянув сперва на вождя, а потом перевёл взгляд на Ламию и произнёс про себя: «Влюбился, влюбился и ещё раз влюбился». В первый день моего зачисления в новую школу я нашёл первую любовь и заработал первых врагов. У меня защемило сердце и сжалось. И я вспомнил истину: «Делай, что должно, и будь, что будет». Я подозвал Эльвина в сторону и поддержав его нелегкое положение во всей этой истории, на прощание сказал:

– Понимаешь, есть люди, так говорит Мёвлуд, как элементы в таблице Менделеева, но некоторые из них в неё вошли как ненужные. Оставайся собой и не старайся меняться. Всё будет так, как уготовано судьбой. Как сказал бы Мёвлуд: Богу – богово, Дьяволу – дьяволово.

– А кто такой Мёвлуд? – только и спросил удивлённо Эльвин.

– Это мой отец.

5.

Наступили тёплые майские дни. До летних каникул оставался ровно месяц.