– Пожалуй.
– Выходит, Клёпин тоже иногда умеет созерцать. Вот бы ему почаще так смотреть на вещи.
– Интересно. А в других картинах у него что, по-твоему?
Не созерцание?
– Нет. Это, знаешь, когда дадут в рог и искры летят. Искры видно, а вещи – нет.
– Ну, не знаю. Если смотреть только на вещи, незачем рисовать.
– Вот я и не рисую, – гордо сказал Фуат. И мы пошли дальше.
У вялкинской стенки Фуат произнес только:
– Вялкин… Вяленый фиалкин…
– Но-но, – я предостерегающе возвысил голос.
– Ну не нравится мне. Что я могу поделать?
– Помолчать.
Мы помолчали. Помолчали у картин Чуренкова. Помолчали у моих картин. Молчание у моих картин мне понравилось. Фуат кивнул в сторону девушки и посмотрел на меня с интересом. Я выдержал взгляд, дав понять, что отказываюсь от комментариев. Фуат все понял. Мы сели в кресла рядом с журнальным столиком. Фуат взял в руки «Книгу отзывов», открыл и стал читать. Пару раз фыркнул. Достал свою ручку (привязанная к «Книге» ручка чем-то ему не понравилась, должно быть, именно своей привязанностью) и, на секунду задумавшись, написал что-то на свободной странице. Спрятал ручку, закрыл «Книгу» и положил на стол. Вид у него был подозрительно довольный. Фуат не из тех, кто будет записывать свои впечатления во всяких там «Книгах отзывов». Я тут же открыл «Книгу». И прочел следующее:
Затея, в общем, не плоха
в конфету вылепить какашку.
Кукушка хвалит петуха
за то, что хвалит он кукушку. [1]
Это была последняя запись в «Книге отзывов». Она продержалась до вечера. Потом пришел Вялкин. Он открыл «Книгу», прочитал, глянул на меня. Я развел руками. Через мгновение страница была аккуратно выдрана, сложена в несколько раз и спрятана в карман вялкинских брюк.
Мне вдруг показалось, что это четверостишие было самой солью нашей дурацкой выставки. Лучшей приправой к нашим серьезным намерениям. Противоядием от нашего самомнения. Я попросил Вялкина:
– Слушай, Вить. Дай мне этот листок. Пожалуйста.
– Зачем тебе?
– Надо. Я поэзию люблю.
– Какая там поэзия!
– Ну что тебе, жалко, что ли?
– Нет, не жалко. Просто… Зачем тебе?
– Дай. Обещаю, я никому не покажу.
– Ой, да показывай хоть по два раза! – Вялкин сердито вытащил из кармана пухлый квадратик размером с почтовую марку, отдал мне. И ушел.
10
Выставка доживала последние дни. Жаль. Я уже привык приходить сюда. Привык к пыльному солнцу, к голосам из фойе, к бутербродам в буфете. Даже к кошке, которая проводила жизнь в эпикурейской праздности и безмятежности. К цветам на подоконниках. К нашим картинам, преображавшимся каждый час по мере смены освещения. А еще к своему ожиданию, которое не давало окончательно привыкнуть ни к чему на свете. Казалось, здесь, в заполоненном солнечной духотой зале, мой пост, на котором нужно просто находиться и ждать. Я чувствовал, что если уйду, кто-то сюда явится. Рассудок подсказывал, что пост моего ожидания всегда окажется там, где буду я сам. Так или иначе, до закрытия оставалось меньше недели.
В пятницу я пришел на дежурство в последний раз. На улице здорово потеплело. Солнце было обернуто серенькой ватой, как стеклянная елочная игрушка. Лужи почти высохли. В старом автобусе без колес, превращенном в парковый тир, сухо пощелкивали и позвякивали выстрелы. Было грустно. Не из-за выставки. Вообще не из-за чего. Эту грусть я уже знал. Из такой мягкой грусти обычно что-нибудь вырастает – образы, идеи, стихи.
Я поздоровался на входе с билетершей и поднялся на второй этаж. У картин Клёпина стояли две девочки. Точнее, девушка лет семнадцати и, видимо, ее младшая сестра. Сестре было примерно десять. Девушка что-то тихонько ей объясняла.
Я прошел к столику с «Книгой отзывов», снял куртку и сел в кресло с видом озабоченного администратора. Украдкой поглядывал на посетительниц, особенно на старшую. Это была тоненькая темноволосая девушка в синем плаще. Шея повязана шелковым платком апельсинового цвета. Ботиночки независимые такие.
Сегодня на утреннем сеансе шел фильм «Варвара-краса, длинная коса». Я подумал, что девушка решила сводить ребенка посмотреть сказку. Но фильм уже начался, а они так и ходили по залу. Потом разделились. Младшая, не сняв смешной шапки с бомбошками, положила пальто на одно из кресел и пошла в дальний угол зала гладить кошку. Старшая остановилась рядом со мной, разглядывая картины Вялкина. Потом повернулась к сестре и громко сказала:
– Рита! Не трогай казенную кошку! Сердце забилось еще сильнее.
– Да ничего. Пусть погладит. Губы меня не слушались.
– А вы тут кто, простите?
Я решился взглянуть прямо на нее. Девушка не улыбалась. Но и не отгораживалась демонстративной неприступностью. Мне вдруг показалось, что я ее знаю. С красивыми девушками всегда так. Увидишь впервые – и кажется, что она вроде тебе уже встречалась. Девушка ждала ответа. Какая же она была… Родная, что ли… Нет, не родная, не привычная. Она была долгожданная.
– Я? Я тут слежу за порядком, – голос оказался неожиданно высокий, – не курите, не сорите. Уступайте места старикам и инвалидам.
Девушка отвернулась и опять громко сказала сестре:
– Рита, не трогай ты эту кошку. Может, она больная.
– Это не кошка, – строго ответила Рита из своего угла.
– А кто это?
– Это котенок беленький.
– Котенок? Какой же он будет, когда вырастет? Как белый медведь?
– Ничего не медведь. Он такой всегда останется. Я насмелился и произнес:
– Маленькая собачка, говорят, до старости щенок.
– А-а. То-то у слонов с детства морщины, – девушка пристально взглянула на меня.
Рита сердито сказала из своего кошачьего далека:
– Лера, что ты глупости вечно говоришь?
– Так уж и вечно… Теперь я знал, как ее зовут.
– Значит, вы сторож? Вахтер?
– Нет… – тут я вдруг почувствовал, что наполняюсь гордостью, как дурацкий красный воздушный шарик. – Я художник.
– Так я и подумала, – сообщила Лера.
Мы замолчали. Я панически перетряхивал собственное сознание, пытаясь быстро найти какие-нибудь остроумные слова. Но не нашел. А сказал вот что:
– Можно, я спрошу вас? Как вас зовут? То есть, честно говоря, я знаю, как вас зовут… Можно… Господи, что же можно-то?
– Ну не знаю. Практически ничего не можно. Можно сказать мне ваше имя.
– Михаил.
– Значит, тут и ваши картины? – она посмотрела на меня не без хитрости.
– Да.
– А я видела.
– Откуда вы знаете, что это мои работы? – я был ошарашен.
– Но вы ведь сказали, как вас зовут.
Тут, наконец, до меня дошло. Там же ярлычки есть рядом с картинами. И спросил, как мне казалось, издалека:
– Ну и как вам наша выставка?
– Мне понравилось.
– Э-э… А… Что привлекло сильнее?
– «Книга отзывов».
– Понимаю. Вы еще самого лучшего отзыва не видели.
– У вас мне понравилось «Ожидание». Ладно, нам пора.
Рита! Пойдем.
Рита продолжала гладить кошку. Кошка терпела, хотя с хвостом уже происходил нервный тик.
– Лер! Давай ее возьмем! Ну Лера!
Очевидно такие просьбы Лере приходилось слышать часто.
– Ну что же. Спасибо, – сказала Лера.
– Не за что… Она уходила!
– До свидания, – сказала Рита.
– До свидания, – чуть тише повторила Лера.
– До свидания, – выдавил я.
И они пошли. Я тупо стоял. Сестры были уже у лестницы, когда я решился.
– Валерия! – кажется, получилось слишком громко. Они обернулись. Я пошел к ним, еле удерживаясь от того, чтобы перейти на бег.
– Валерия, можно вас еще увидеть?
– А нужно? – спросила она, глядя исподлобья.
– Если бы вы только могли представить, как нужно, вы бы просто не уходили.
Рита смотрела на нас во все глаза.
