Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— Попробуй, — говорит Мауро, пододвигая мне тарелку.

Я откусываю кусочек и прикрываю глаза. Полоска ароматного сала на горячем хлебе, сбрызнутом оливковым маслом, просто тает во рту. Из-за землистости трав и кислинки уксуса сало кажется не таким жирным. Я чувствую на языке всю гамму пряностей: розмарин, шалфей, мускатный орех, гвоздика, затем крупная соль и черный перец, а под конец нежные нотки тимьяна и аниса. Я смакую дорогой деликатес и историю своей семьи вместе с ним. Чувствую связь с прошлым, особенно с дядей Луи. Он рассказывал мне, как горнорабочим удавалось не падать от истощения в жару. Они просто ели самое жирное, что только у них было.

Lardo di Colonnata — не только местный деликатес, но и суперфуд. Горнорабочим и каменотесам нужны были калории, чтобы целый день обрабатывать и транспортировать камень, но, будучи итальянцами, они признавали только вкусную еду. Заготовка сала — тоже семейное дело, а concas, в которых оно вызревает месяцами, высечены из местного мрамора. Это продукт фермеров, земли и горы.

— У меня осталась последняя conca в этом сезоне, — признается Клаудия. — Сберегла для Мауро. Он мой первенец и большой любитель сала. Каждый год заготавливаю для него. Другие мои дети тоже не прочь угоститься, но не обожают сало так же сильно, как он.

— Моя мама тоже сберегла бы вкусное для сына. Только еще заставила бы дочерей делать всю работу.

— В Италии все точно так же, — смеется Мауро.

— Как иностранка я скажу вот что, — начинает Фарра, — мужчина в Италии живет лучше всех, если только сам все не испортит. Кому выпало счастье всю жизнь пользоваться поддержкой матери, тому ничего не страшно.

— Мауро умен и трудолюбив. Моей заслуги в этом нет. На моем материнском пути мало что вообще было под контролем. Мауро è miracolo. У его истории печальное начало.

— Жизнь не бывает идеальной, — замечает Мауро.

— Отец Мауро был каменотесом… — начинает Клаудия.

Нет, ну серьезно, что ли? Они сейчас будут рассказывать о дяде Луи, будто он персонаж из книжки? Или Клаудия сочинила для сына неправду, чтобы ему было что говорить об отце?

— Луиджи дали одно из самых опасных дел за пределами карьера. Как-то летом он резал мрамор на горе, а его оторвали от работы и попросили побыть legnarolo. Это человек, который бежит впереди мраморного блока, спускаемого вниз по горе. И вот мой папа в один вечер вернулся домой и сообщил, что юноша, которого я любила, погиб при транспортировке мрамора.

— Это и был отец, — тихо добавляет Мауро.

Фарра сжимает мою руку под столом. Я не знаю, что делать. Как им рассказать, что не было никакого несчастного случая? За всю жизнь дядя Луи был ближе всего к опасности, когда раскалял масло для жарки цепполе на городском празднике, и то пожарные на всякий случай стояли рядом.

— Я ничего не знаю о семье отца, — разводит руками Мауро.

— Мы знаем только, что он был из Америки, — кивает Клаудия.

Мауро продолжает:

— Можешь представить, как я был ошарашен, когда услышал фамилию Каподимонте в названии твоей семейной фирмы. Подумал, вдруг мы родственники. Но ты Баратта.

— И Каподимонте тоже, — встревает Анджело.

Ну конечно, ему надо влезть и испортить все еще больше.

— Фамилия Каподимонте часто встречается на Лигурийском побережье, — замечает Клаудия. — Она очень распространенная.

— А как вы познакомились с… — начинаю я, но договорить нет сил.

— …с Луиджи? — заканчивает Фарра мой вопрос, пытаясь поддержать меня.

Клаудия не замечает моего состояния и спокойно продолжает рассказывать:

— Отец Мауро приехал на лето из Америки поработать в карьере. Мы встретились и полюбили друг друга. В те времена было не принято такое обсуждать. Молодость, любовь…

— И деспотичный отец, — добавляет Мауро. — Мой дедушка.

— Это уж точно. Мой отец был очень жестким, муштровал нас, как в армии. И был совсем не рад, когда я сошлась с американцем Луиджи Каподимонте.

— Мама, скажи как есть. Он просто ненавидел твоего поклонника.

— Если бы Луиджи остался жив, я наверняка переубедила бы отца. Луиджи был добрым и веселым. Но папа не желал, чтобы его дочери вступали в отношения без одобрения отца. В те времена было принято, что родители выбирают спутника жизни. Пятьдесят лет назад ухаживания допускались только с их позволения, хотя старые устои вовсю шатались. Мы это уже чувствовали, но вот родители нет.

— Как же тогда у вас вышло? — спрашивает Фарра. — Как вы общались?

— Сперва я думала, что Луиджи из местных, но в разговоре оказалось, что итальянский у него так себе, а потом он признался, что американец. И все-таки общаться было очень приятно. Тем летом мы полюбили друг друга и собирались пожениться. Он обещал остаться в Италии, потому что иначе мы не могли быть вместе.

Я не верю своим ушам.

— Значит, планировалась свадьба?

— Ну да. Только родителям я не говорила. А уже после гибели Луиджи узнала, что беременна, — продолжает свой рассказ Клаудия, накрывая руку Мауро своей. — Новость утешила меня в горе, хоть я и не знала, как мы будем жить дальше. Но из грустной истории вышла счастливая. Я родила сына, а через два года вышла замуж за Альберто Лафортеццу. Альберто усыновил Мауро и любил его, как собственного ребенка.

— Он ни разу не дал мне почувствовать, что я неродной. Но и правду от меня не скрывали. Перед сном мама рассказывала мне про Луиджи. Их история казалась мне сказкой. Старой легендой с вымышленными героями.

— Как замечательно, что семья Альберто приняла вас, — говорит Фарра, глядя на меня.

— Еще как! Альберто был замечательным. У нас родилось еще трое детей, он преуспел в работе. Стал владельцем нескольких карьеров. Прошу прощения, что мы нагнали на вас печаль, — добавляет Клаудия, замечая, как изменилось настроение собравшихся за столом, в особенности мое, и машет рукой. — Все это было так давно.

— Тут немудрено расстроиться. — Фарра промокает глаза платком. — Это трагедия, когда матери или отцу выпадает судьба не знать своего ребенка.

— Отец не хотел рассказывать мне о смерти Луиджи, — вздыхает Клаудия.

— Тяжело сообщать такие новости, даже не знаю, как он справился, — подает голос Анджело.

— Папа говорил, что собирался соврать. Сказать, что Луиджи уехал обратно в Америку, чтобы я так не горевала. Хорошо, что он все-таки сказал правду. Так я могла поднимать глаза к небу и молиться своему ангелу.

— Господи… — вырывается у меня возглас, вовсе не похожий на молитву. Все взгляды тут же устремляются на меня. — В смысле, ну ничего себе. Бывает же такое.

— А вот бывает, — говорит Клаудия. — Мауро с самого начала получил себе ангела-хранителя.

— Прошу прощения. — Я встаю из-за стола, но еле держусь на ногах. Отодвигаемый стул скрипит по плитке, как ржавый нож по камню.

Клаудия объясняет мне, где туалет. Зайдя в дом, я несусь со всех ног и тут же запираю за собой дверь. Где-то в шкафчике должен быть бумажный пакет. Я обнаруживаю его под раковиной, небольшой пакетик с ватными шариками. Приходится вывалить их на тумбочку. Я дышу в пакет, вдох-выдох, вдох-выдох, пока сердце не начинает биться спокойнее. Убираю вату внутрь и кладу все на место. Затем мою руки и умываюсь. А когда выхожу, обнаруживаю за дверью Анджело.

— Что с тобой?

Я бросаюсь ему на грудь.

— Извини. Я плохо переношу грустные истории, — говорю я и отстраняюсь.

— Может, посидишь пару минут в доме? — предлагает он. — Тут прохладнее.

— Нет, все в порядке.

Я прорвусь через этот ад, как настоящая американка.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Клаудия, когда мы возвращаемся за стол.

— Va bene, — уверяю я ее.

— Попробовав сало в первый раз, я тоже вся вспотела, — делится Фарра. — Оно такое жирное. Но и такое вкусное, что невозможно остановиться!

Анджело смотрит на меня с тревогой.

— Давайте тогда есть понемногу. В деревне lardo di Colonnata называют paté di povero uomo, «паштет бедняка».