Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

Еще не успело подняться солнце, как отъехал автомобиль — водитель повез мои письма господину Хаю и госпоже Ту.

Время ползло медленно, как улитка. Утро прошло, наступил полдень. Близился обед, и меня охватила лихорадочная тревога. Куда запропастился шофер? Неужели он попал в беду?

Стук в дверь. Это господин Хай! Я бросилась к нему в объятия — в объятия крестьянина, который всю свою жизнь трудился в поле и дал кров невинно пострадавшим.

— Я так рад тебя видеть, Зьеу Лан! — воскликнул он. Мы вышли на балкон, и оттуда он стал смотреть на детишек, которые сидели на кровати и делили конфеты, привезенные мной из Ханоя.

— Дядя, а что известно о Мине? Как там тетушка Ту?

— Минь… А я-то надеялся, что ты про него уже слышала.

Его слова хлестнули меня, точно плеть.

— Не волнуйся, дитя мое. К счастью, его не поймали… Минь ведь храбрый и умный. Уверен, ты скоро его найдешь.

— А где госпожа Ту, дядя? Почему она не пришла?

— Давай расскажу, что случилось.

Оказалось, что после нашего побега деревню захлестнул хаос. Власти отправили людей искать нас, уверенные, что нас поймают и приведут назад.

Госпожа Ту с жаром защищала нашу семью и рассказывала всем, что мы не эксплуатировали тех, кто у нас работал. Пыталась защитить наш дом, но толпа мародеров избила и выгнала ее. Они забрали все ее сбережения, объявив, что она их у нас украла. Они уничтожили наш семейный алтарь и вынесли всё ценное. Семь семей, включая семью торговки мясом, получили разрешение вселиться в наш дом. Они стали воевать за комнаты и возвели в них новые стены. Они спорили о том, как разделить двор и сад.

За те пять месяцев, что меня не было, мы потеряли и дом, и все земли. По решению трибунала наши поля поделили меж безземельными крестьянами, которые тоже затеяли споры о том, кому сколько достанется. Жадность проросла в нашей деревне, будто сорная трава.

Бедная моя тетушка Ту. Она осталась совсем одна и перебралась на свой участок земли. Господин Хай с сыном помогли ей построить на нем домик. Питалась она плодами, которые сама и выращивала у себя в саду. Она сажала овощи и продавала их. И не собиралась сдаваться.

Господин Хай взял меня за плечо.

— Зьеу Лан, через два месяца после твоего побега один крестьянин по пути на работу увидел госпожу Ту… Ее тело висело на дереве.

Я уставилась на него.

— Скажи, что я ослышалась, дядя! Скажи, что тетушка Ту ждет моего возвращения!

— Тсс! — он поднес палец к губам и огляделся. — У нее дома нашли предсмертную записку. Там говорилось, что так жить она больше не может.

— Тетушка Ту не умела писать, дядя.

— Я и сам знаю, что ее убили, — господин Хай покачал головой. — и сожалею, что не смог ей помочь. Страшные дела творятся в нашей деревне, и они коснулись не только твоей семьи, Зьеу Лан. Прошу… Держись пока отсюда подальше. Злые люди еще ищут тебя. Если узнаю что о Мине, сразу же тебя извещу.

Вернувшись в Ханой, я поставила на алтарь еще одну тарелочку с благовониями — для госпожи Ту. Никогда не забуду ее любовь и щедрость, Гуава. Без нее меня бы уже здесь не было, это точно, как не было бы тебя.

И по сей день, если прислушаться к стуку моего сердца, можно уловить певучий голос моей тетушки Ту. Она взращивала песнями мою душу, чтобы они и дальше жили во мне.

Все эти песни помогли Нгок, Дату, Тхуану и Хань, которых глубоко ранило всё, что им пришлось пережить. Первую неделю в новом доме они умоляли меня всегда быть рядом. Когда приходилось отлучаться из дома за едой, я брала их с собой. Мы спали в одной комнате, ютились на одной кровати, и всё равно их будили кошмары.

Мы обсуждали всё, что произошло, пытались друг другу помочь. Я платила учителю Вану за то, чтобы раз в неделю он приходил к нам и давал нам уроки. Медитации, которым он нас учил, успокаивали детишек. А отработка приемов самообороны вернула им уверенность в себе.

Гуава, ты слышала такое выражение, как «Lửa thử vàng, gian nan thử sức» — «золото испытывается огнем, а человек — бедой»? Тяготы, выпавшие на долю твоей матери, дядей и тетушки, научили их ценить жизнь. Они вернулись в школу и стали прилежно учиться. Они старательно работали — убирали у людей в домах, подметали улицы, продавали газеты. Мы экономили каждый цент и тратили деньги только на самую необходимую одежду и еду.

Пока полыхал огонь вражды меж Севером и Югом, у нас, на Севере, торжествовала социалистическая революция. Жители городов подпали под правительственную кампанию под названием Cải tạo tư sản — «Капиталистическая реформа». В Ханое у людей изымали собственность, разбивали семьи. Имущество моих бывших работодателей — господина Тоана и госпожи Тяу — конфисковали. Им пришлось отправиться на север, в горы, и пройти там переобучение, которое длилось больше года.

Я бы и рада была им помочь, но пришлось молча склонить голову и работать; ведь всех, кто протестовал против власти, отправляли в тюрьму. Я торговала фруктами на рынке в Лонгбьене. Денежной эта работа не была, но я твердо решила, что больше не допущу того, чтобы мои дети голодали. Когда Нгок, Дат, Тхуан и Хань пообвыклись в новой школе, я стала ходить на вечерние курсы и выучилась на учителя. Мы заботились друг о друге, и наша любовь превратила хибарку в уютное гнездышко. Спустя много лет мы продали ее и купили дом на улице Кхамтхиен, где живем и поныне.

В 1957-м, почти через два года после моего прибытия в Ханой, правительство признало, что в ходе Земельной реформы было допущено много нарушений. Власти объявили, что сама идея перераспределения имущества богатеев — правильная, но ее внедрение вышло из-под контроля. Они вообще много чего наговорили, но толком ничего не предприняли, чтобы исправить эти ошибки.

И всё же в конце концов я смогла отправиться в родную деревню. Господин Хай отвел меня в лес Намдан. Он похоронил моего брата Конга и тетушку Ту рядом с мамой. Стоя у их могил, я лила горькие слезы. В шелесте листвы я слышала их шепот.

Я пыталась вернуть наш дом и поля, но это было всё равно что биться головой о кирпичную стену. Мы лишились дома наших предков и земли, которую они нам передали.

Страшные потери выпали не только на нашу долю. Многих избили и унизили публично. Некоторых казнили, некоторые совершили самоубийство. Кто-то сошел с ума, потеряв всё. Через два года Земельной реформы женщина, обвинившая отца в том, что тот изнасиловал ее 159 раз, совершила самоубийство — повесилась на высоком дереве, растущем у могилы ее отца.

Я продолжила поиски Миня. Учитель Ван предположил, что он мог податься на Юг.

Каждый день я молюсь о том, чтобы пламя войны потухло. Тогда твой старший дядя восстанет из пепла наших потерь и вернется домой. Уверена, так и будет.

МОЙ ДЯДЯ МИНЬ

Нячанг, июнь 1979-го

Я держала бабулю за руку, когда мы свернули на узкую улочку. На мгновение всё кругом затихло, слышны были только ее спешные шаги. Шаги, пропитанные двадцатью четырьмя годами тоски.

Бабуля, моя мама, дядя Дат и я сели на старый скрипучий поезд и два дня и три ночи ехали до Нячанга, южной провинции в сотнях километров от Ханоя. Тетушка Хань приехала чуть позже мы встретились с ней на вокзале. За годы нашей разлуки она превратилась в настоящую сайгонку — короткая стрижка, химическая завивка, пудра на лице, розовая помада на губах. От нее пахло роскошью, мечтой, которой я боялась так никогда и не достичь.

Я искала номер, выученный назубок, — семьдесят два. Он мог встретиться на любой из ветхих хижинок, возведенных вдоль канав, обрамлявших тропинку, по которой мы шли. Густой, душный воздух был пропитан вонью. На ступеньках одного из домов сидела женщина и полоскала в ведре с мыльной водой одежду. Она прикрикнула на ребятишек, которые бежали за нами, и те бросились врассыпную, точно птички.

У одной из канав сидела группка мужчин с маленькими стаканчиками, полными прозрачной жидкости — возможно, рисовой водки. Их речь с заметным южным акцентом лениво плыла в стоячем воздухе. Когда мы подошли, они замолчали, подняли головы и проводили нас сонными взглядами.