Едукарь - Коллектив авторов

Сеня подыскивал временную спутницу жизни с приличным экстерьером и незлобливым характером, способную более-менее изъясняться по-английски, с верхним образованием, от двадцати семи до тридцати. Почти по всем пунктам выходило — меня. Кроме одного...

— Аня! Кого ты пытаешься приличнейшему человеку подсунуть? Какая из меня еврейка?!

— Почти настоящая, Марусь. Ты в зеркало посмотри.

Я пошла и посмотрела, сразу в большое, для надежности. Худенькая особа в короткой пижаме с цветуем на животе, взлохмаченными темными кудряшками, карими глазами...

— Все бы ничего, Ань, — отозвалась я в трубку. — Только нос какой-то арийский. И татушка на пояснице.

— Сомневаюсь, что татушку на тушке его мама углядит. А нос... Ну, с кем не бывает...

— Минутку... — я решила собрать в кучку все, что знаю о евреях. «Семь сорок», цимес, Бабель и Шолом-Алейхем, рыба-фиш, анекдоты о Рабиновиче... Увы: анекдоты лидировали с большим отрывом.

— А традиции, Аня?! А язык?

— Выучишь. Марусь, так я даю Борику твое мыло? Где и когда еще найдешь такой вариант?

Через день пришло письмо — вежливое, без ошибок, зато с фотографией. На меня смотрел интеллигентного вида субчик — очки, пробор, галстук в шашечку. Приличной девушке иудейских кровей Семен обещал крышу над головой, легальное проживание в стране и примерное поведение — не лезть в душу и не тащить в койку. Предложение выглядело слишком заманчивым, чтобы быть правдой...

«Семен, а для чего вам, собственно, жена? Неужели только чтобы порадовать маму? У вас в Нью-Йорке ее совсем некем порадовать?» — отправила я письмо.

Вскорости пришел ответ: «Есть нюанс, которого мама не знает. Я гей. Вас это не смущает?»

Я ахнула вслух. Хорошенькое «не смущает». Нет, теоретически, конечно, мы цивилизованные люди, и каждый спит с кем ему вздумается, в рамках Уголовного кодекса. Практически же... Опыта общения с геями у меня не было. Разве что с манерным и вертлявым парикмахером Олегом, да и тот, похоже, под голубого только косил.

«Геи тоже люди, — пришла уникальная по степени идиотизма мысль. — Жан Маре, Джанни Версаче, Элтон Джон», — обрела она конкретику.

Твердой рукой я настучала: «Не смущает. Согласна».

Еще через полчаса поступили условия предстоящего матримониала. Сеня высылает мне приглашение, я получаю в посольстве «жениховскую визу» — убедив кого полагается на собеседовании, что замуж собралась не фиктивно — и лечу себе в Нью-Йорк. Далее в течение трех месяцев надо понравиться маме. Или не понравиться, и тогда собрать манатки и улететь восвояси.

Легенду мы сочинили простую: сайт знакомств, прониклись, влюбились, жить друг без друга не можем. Однако приличным жениху с невестой полагается знать друг о друге чуть больше, чем имя и адрес электронной почты. Мы взялись за изучение подробностей: каждый накатал по списку вопросов, требующих освещения. Выяснилось, что Сеня работает программистом в банке, обитает в Бруклине, в Нью-Йорк перебрался двадцать лет назад. Любит Фрэнка Синатру и старое голливудское кино, по воскресеньям ходит в тренажерный зал, имеет на ключице родинку в форме капли, спит в пижаме, пьет грейпфрутовый сок по утрам и молоко перед сном. Мне даже неудобно было писать о неугасимой страсти к советскому панку и кофе с коньяком.

На этом мы прервались, и я принялась учиться еврейству.

— Говно вопрос, — авторитетно объяснил Боря Фишелевич, тот самый, что через Аньку сосватал меня заморскому восьмиюродному свояку Сене. — Во-первых, вызубришь идиш.

— Как идиш?! — ужаснулась я.

— Кверху каком. Из всего идиша надо знать десять слов. Слушай сюда и записывай. Аид — еврей. Гой — нееврей. Хазер — свинья. Шлимазл — мудак. Шмак — тоже мудак. Шмекеле — опять-таки мудак. Тухес — задница. Халоймес — бардак. Аникейве — шлюха. Поц — э-э... ну, ты догадалась. Зафиксировала? Молодец. Далее — праздники. Конспектируй, потом пробьешь в википедии и заучишь наизусть. Пурим. Пейсах. Суккот. Ханука. Йом-Кипур. Записала? Умница. Теперь жратва. Цимес. Тейглах. Гефилте Фиш. Клецки. Мацу ты и так знаешь. Поняла? Азох-н-вэй. Ах, да, это еще одно слово, одиннадцатое. Означает все что угодно. Все поняла? Можешь приступать к объевреиванию.

На третий день зубрежки я почувствовала, что достаточно объевреилась теоретически, и возобновила переписку с женихом. Заодно решила закрепить материал в руках и освоить еврейскую кухню на практике. Что-что, а готовить я умела и любила, поэтому скачанные из интернета рецепты пошли на ура. В конце концов мы вызубрили уйму подробностей той или иной степени интимности, собрали документы, перешли на «ты» и перебрались из почты в «аську».

— Ну, что, Сеня, ни пуха ни пера? — настукала я перед выходом в посольство.

— К черту. Я тут подумал...

— Что ты подумал? — подбодрила я.

— Маша, нам ведь придется изображать взаимное влечение. Перед мамой.

— И в чем скорбь момента?

— Но ведь ты женщина! Я могу и не суметь.

— Не кисни, Сеня. Во-первых, я маленькая женщина. Хрупкая, как цветок. Ну, или как пацан. Во-вторых, джинсы надену.

Американское посольство я узнала сразу — перед желтым домом на Новинском бульваре стояла здоровенная очередь. Страждущим полагалось сдать паспорта суровому «минцанеру», забрать через несколько минут из его же рук и только после — протиснуться во дворик. Еще один суровый гражданин спрашивал в дверях насчет оружия и содержимого сумочек, третий — уже добродушный — принимал в камеру хранения все металлическое и электронное: мобильники, флэшки, часы, маникюрные ножницы. Да, основательно тут у них. «Раскусят, ей-богу, раскусят», — тоскливо подумала я, проходя в следующий зал через металлоискатель.

В одном окошечке мне выдали анкету, в другом улыбчивая девушка средних лет с акцентом предложила отсканировать отпечатки пальцев. Наконец дошло до собеседования. Посольский работник добродушно ощерился, спросил все формальное и посмотрел эдак внимательно, на рентгеновский манер. А мне стало вдруг смешно. Глядя на серьезного господина с залысинами, я изо всех сил пыталась не расхохотаться. Тот, понаблюдав за мной с минуту, клацнул по лежащей перед ним клавиатуре и произнес:

— Ваша виза одобрена. Всего хорошего, мисс Климова.

Выйдя из посольства, я попыталась закурить и обнаружила, что руки дрожат. День стоял майский до невозможности: теплый, деликатно ветреный, в меру солнечный. Все было подернуто особенной весенней дымкой — краски чистые, но не яркие, и воздух полупрозрачный, как тонкая слюда. Я шагала по прекрасной, как никогда, Москве и потихоньку осознавала: скоро уеду. Возможно, навсегда. Больше не будет зеленоватой Яузы с липкими уточками. Больше не будет старомосковских особняков и нахальных стеклобетонных новостроек. Больше не будет горбатых переулков и широких беспорядочных проспектов. А что там, впереди?..

Мы договорились, что Сеня встретит меня в «Джиэфкей». Я умудрилась проспать весь перелет и вышла из самолета помятая, как та пионервожатая.

Сеня ждал в зале прилета, с табличкой для надежности. Он оказался не таким, как на фотографии. Со своими печальными глазами в черных ресницах Семен выглядел трогательным, как олененок. Таких и называют «ласточка-мальчик»: парнишку хочется если не усыновить, то назначить в младшие братья.

— Маша?

— Она самая. Привет... — отчего-то я смутилась.

— Привет... — Сеня замешкался, будто решал какой-то важный для себя вопрос.

— Берем чемодан и едем?

По дороге я пыталась разглядеть Америку из окна Сениной «Хонды» и не увидела почти ничего. Рекламные щиты на английском, пальмы и не по-нашенски гладкое шоссе. Затем шоссе кончилось, и Сеня объявил: «Бруклин».