Реквием - Элиассон Гирдир

Она бросает на меня быстрый взгляд, и в лице у нее появляется что-то странное:

— Разве вы не слышали?

— О чем?

— Он умер.

— Умер? — повторяю я.

— Да; в отпуске, в Зальцбурге.

Я стою как громом пораженный. Значит, я больше не увижу эти усы?

— А он был австриец? — спрашиваю я.

— Нет, но он так обожал Австрию — никто не понимал, почему именно. Может, он и сам не знал.

— И он там что, просто взял и умер?

— Да, от сердечного приступа. Была такая жара, и, видимо, он ее не вынес. Пошел в короткий поход в горы и посреди склона взял и сразу сник.

— Когда похороны? — осведомляюсь я.

По ее лицу скользит многозначительная тучка.

— Пока не решили, — отвечает она. — Это может затянуться: он все-таки за границей был. И все в таком духе… — Она слегка наклоняется над прилавком, и я неожиданно для себя заглядываю в глубокий вырез на ее блузке. Ее бюст обширен и ничем не стеснен. «United Silicon?» — непроизвольно приходит мне на ум, но я быстро отвожу глаза: все-таки такое не дозволяется.

Окидываю взглядом магазин, эту уникальную лавку колониальных товаров, которую теперь наверняка модернизируют, коль скоро владелец скончался. На миг задумываюсь, идти ли мне на его похороны, когда они наконец состоятся, чтобы выразить тем самым почтение к его методам торговли, но потом решаю, что это лишнее. Ведь он же на мои не придет. К тому же неясно, буду ли я еще здесь, когда гроб с телом доставят из-за границы. Сейчас я живу одним днем.

А может, и мне пойти в поход, как он?

Пока я несу домой покупки, начинает накрапывать дождь, легкая морось ложится на старые красные магазинные постройки с черными крышами возле причала.

Я думаю о владельце магазинчика, и это приводит меня к мыслям о маленьких американских городках, при въезде в которые всегда стоят таблички вроде «Число жителей: 509» и т. д. Я часто задавался вопросом, кто же следит за этими цифрами и обновляет данные, если кто-нибудь из жителей умрет или уедет. Может, начальник полиции со звездой шерифа, тщательно приколотой к нагрудному карману рубахи защитного цвета? А здесь нет ни начальника полиции, ни тем более такой таблички, так что, даже если количество жителей и уменьшилось на одного, менять здесь нечего. А если продолжить разговор об американских табличках, то я никогда не мог понять, почему они всегда написаны от руки. Цифры было бы гораздо удобнее написать заранее на отдельных кубиках и просто заменять их, когда число жителей изменится, — как номера псалмов на доске в церкви [12]. Но нет, им непременно надо все выводить от руки краской, а потом ждать, пока она высохнет, и следить, чтобы новые цифры не смыл дождь. А потом, может, не успеет краска высохнуть, как глядишь — еще кто-нибудь покинул городок, или туда вдруг въехало целое семейство, несмотря на безработицу и прочие неприятности.

Вечером я ставлю Моцарта — «Концерт для фортепиано № 21». Очевидно, это мой личный реквием тому усачу; ведь Моцарт, как известно, долго жил в Зальцбурге. А его настоящий «Реквием» я летом никогда не слушаю. Ставлю его только в середине зимы, перед самым Рождеством. Ничего не могу с этим поделать, но в конце адвента он вдруг оказывается у меня в проигрывателе, и я включаю громкость на полную. В общем, сейчас звучит «Концерт для фортепиано № 21». Исполняет Клаудио Аррау. Не думаю, что Моцарт дал бы заманить себя в горный поход, — но в медленных частях произведения есть детали, которые дают понять, что он понимал смерть лучше многих других. Правда, сам я смерть не понимаю даже приблизительно, хотя чувствую, когда понимают другие.

B

В послеполуденный час солнце светит в окно кухни, я сижу за столом и делаю записи в свою книжку. Надо сказать, она не та, с которой я приехал сюда в начале лета, я уже купил другую — в магазине продавца, который умер, точнее, еще до того, как тот умер. Он уже уехал в Зальцбург, но еще не отправился в свой роковой поход. И конечно, не знал, что я купил в его магазине записную книжку, потому что тогда за прилавком стояла женщина. И все же эта книжка у меня почему-то ассоциируется именно с ним. (Правда, это не «Молескин», этой марки в здешнем магазине нет.) Медленно, ощупью на страницу прокрадываются ноты, в которых можно увидеть некие отсылки к «Реквиему» Моцарта, хотя в гораздо меньшем масштабе — до бесконечности малом, однако в них настоящая скорбь о сгинувшем человеке. Удивительно: когда кто-то умирает, тебе самому вдруг становится не по себе, хотя, пока тот человек был жив, до него тебе, в общем, не было никакого дела. Но, может, это и не настоящая скорбь — лишь страх игрушечного солдатика оказаться следующим из шеренги, кого собьет мраморный шарик, катящийся по полу комнаты. Помню, как я метко целился в солдатиков, которые казались мне выбивающимися из ряда, когда сам играл в детстве, запуская в них блестящий шар. Но, разумеется, при этом порой убиваешь и многих других. Я поднимаю глаза от страницы с небрежными нотами на стену кухни, словно для того, чтобы убедиться, не падает ли на нее тень мраморного шара. Но там только солнце — самый большой на свете мраморный шар, а тень сегодня на стену не падает.

Когда я поднимаюсь из-за стола, время ужина давно миновало, а я за этим столом не ужинал и не обедал — только писал, лишь разок заварил кофе, о еде же и не думал. Вот что искусство делает с человеком — или делает человеку: занимаясь им, он совсем забывает про аппетит, впрочем, это, наверное, и неплохо, когда ты в принципе не забывчив, а похудеть хочешь. Умение забывать делает жизнь более сносной. Кто этого не может — оказывается уничтожен, если не в буквальном смысле, то, по крайней мере, внутренне. Помнить все — бремя столь тяжкое, что дух не справляется с ним, отказывает, как сердце в горном походе. Хотя я считаю, что записываю свои мелодии совсем не для того, чтобы просто забыться. Назвать это «творчеством» было бы неверно. Разве человек вообще творит что-то сам, с нуля? Разве не все в этой жизни он заимствует у кого-то другого? Точно не знаю, но подозреваю, что это именно так. Сняв для себя запрет на использование птичьего пения в музыкальном творчестве, я еще больше укрепился в убеждении: все, что мы создаем, все, что у нас есть, на самом деле исходит не от нас самих, а из других источников. Что такое лампочки, как не копии солнца, которое сейчас светит в окно кухни? Они приходят ему на смену, когда оно по ночам отправляется на покой, хотя, если честно, они довольно слабая замена. То же, вероятно, можно сказать и о человеческой музыке в сравнении с симфонией мироздания в целом. (Конечно, последнюю никто никогда не прослушивал полностью — ведь такого не пережить, в том смысле, что для этого целой жизни не хватит.) И все же композиторы, за исключением меня, очевидно, ближе всего к понятию творцов в самом глубоком значении этого слова. Из всех людей.

Как только я поднимаюсь из-за стола, за которым писал, звонит Анна. Во время разговора с ней я открываю холодильник. В нем негусто. Наверное, по телефону она узнала звук, раздавшийся, когда я распахнул дверцу «Исмаэля», — по крайней мере, она ни с того ни с сего спрашивает: «А ты питаешься как следует?»

— Да-да, — я не горю желанием дальше развивать эту тему.

— Папу в больницу положили, — вдруг произносит она, словно это имеет отношение к моему питанию.

— Что на этот раз?

— Желчный пузырь, — отвечает она.

Ничего удивительного. Этот человек такой желчный! Он так и не принял меня, свысока смотрит и на работу в рекламной отрасли, и на творческую жилку. И никогда не упускает возможность поставить меня на место, а оно, в его представлении, находится так далеко внизу, что мои ответы до него просто не долетают, — правда, отвечаю я ему редко. Потому что почти прекратил с ним общаться.