Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2 - Вяземский Юрий

– Я вижу только то, что мне показывают…

– Кто?! – строго спросил Карл.

– Не знаю. Но думаю, мать посылает виденья или сама снится.

– И что про меня тебе показали?

– У тебя слишком могучие духи-покровители, чтобы кто-то из смертных мог их видеть, – так Ингвар ответил.

(7) Через несколько дней Карл призвал Ингвара в свои покои и в присутствии Валы, Эберхарда и Теодульфа объявил Ингвару, что еще четыре года назад – на самом деле прошло только три с половиной – он обратил на него внимание и только не знал, что именно его внимание привлекло. А теперь, учитывая, что он княжеской крови по матери и по отцу вообще королевской, а также заметив его разносторонние таланты и ныне свободное владение романским наречием и сносное – тевтонским, его личное знакомство с первыми людьми франкского государства…

Тут Карл сменил тему и заговорил о том, что нет у него достаточного доверия к нынешнему великому князю Славомиру и что многие ободриты им тоже недовольны; что человек, который за четыре года не только не потребовал назад своего внука, но и не поинтересовался судьбой своего заложника, такой, мол, человек и не может внушать доверие, так как либо черств сердцем и жесток душой, либо затевает что-то недоброе…

– Тебе про меня духи ничего не показывают, – закончил император. – А я вот тебя вижу графом ободритов, а то и всей Славянии, которую я собираюсь создать… – Тут император рассмеялся, но не так громогласно, как обычно, а тихо и как будто хихикая, и добавил: – Не пугайся. Не завтра, конечно, тебя поставлю. Сначала отправлю поучиться у монахов. Хочешь, в Фульду. Или к святому Галену… Но еще раньше надо будет тебя крестить. Хватит тебе разгуливать язычником. Может, и сны твои с видениями глупыми закончатся.

И опять засмеялся странным смехов. Ингвар так и не понял, он шутил или говорил серьезно.

(8) Однако крестили его вскорости и взаправду. Крестили ночью и тайно. О причине этого пусть мой прозорливейший читатель сам догадывается.

Крестить должен был Теодульф, но тот, не предъявив объяснения, наотрез отказался – он, пожалуй, единственный из христианских жрецов мог отказать императору. Крестить Ингвара поручили епископу Трирскому Амаларию.

Восприемником крещаемого должен был быть император, а его крестной матерью – принцесса Берта. Но за день до обряда в очередной раз Карла охватила жестокая лихорадка, Берта неотступно дежурила возле его постели, и от их имени крестными Ингвара стали пфальцграф Вала и жена его Ингунда.

Поскольку формально крестным отцом нашего героя считался сам августейший император Запада, крестнику полагался поистине царский крестильный подарок. Для примера напомним, что саксонскому разбойнику Видукинду Карл после крещения преподнес вышитые золотом одежды. Но сейчас он недужил, и дарение пришлось отложить; считалось, что дар следует принять из рук самого крестного.

Никто не спросил Ингвара, хочет ли он креститься и принять веру, чуждую народам, от которых он произошел, шведам и ободритам. Отрекаясь от сатаны, он едва ли представлял себе, от кого он отрекается. О его представлениях о христианстве и христианах мы расскажем в следующей книге. А сейчас заметим лишь, что самым великим, самым возвышенным, самым прекрасным для юного пажа был его благодетель и покровитель, Карл Великий, и если этот воистину божественный человек повелел Ингвару принять его веру и выше всех других знакомых ему богов, отцовского Фрейра, дедовских Святовита, Радогоста и Прове-Перуна, материнских водных, земных и огненных духов, поставить имперского главного бога, Христа, то о чем тут было спрашивать беззаветно преданного адепта и надо ли было?! Можно сказать, что Ингвар крестился… в карлианство.

2 (1) В этот раз Карл болел тяжело и долго, и впер: вые за свою жизнь пропустил августовскую охоту на оленей. Вместо нее он призвал к себе в Ахен Людовика, короля Аквитании, единственного из законных сыновей, оставшегося в живых.

(2) Людовик прибыл в столицу во главе большого военного отряда, состоявшего из конных воинов-бенефициариев и лучников из свободных крестьян.

Ингвару с трудом удалось его разглядеть, так как Людовик был постоянно окружен своими паладинами. Карл Великий тоже все время был в окружении, но из этого окружения выделялся, как выделяется ветвистый дуб среди берез или осинок. Людовик же в своей свите почти совершенно терялся, хотя роста был немалого, с лицом миловидным, но каким-то неприметным. Одет он был соответственно своему королевскому сану, но с подчеркнутой скромностью. Он выглядел почти как монах среди рыцарей.

С презрением взирал он на своих разодетых сестер и прочих женщин, выбежавших ему навстречу. Он отказался от предназначенных ему богатых покоев и поселился вместе с архиепископом Хильдебольдом. Император не возражал. Он приветствовал сына с тихим радостным смехом и со слезами на глазах, которые теперь у него часто соседствовали, и не всегда удавалось определить, радуется он или плачет.

(3) На Ингвара Карл никакого внимания не обращал, даже когда тот подавал ему посох или иную подпору. Карл с Людовиком часто уединялись в королевских покоях, но еще больше времени Людовик проводил с кельнским архиепископом.

(4) Вопреки обыкновению, осенний сейм был созван не в октябре, а в самом начале сентября. Вопреки обыкновению, он был более представительным, чем весеннее собрание. На него были приглашены не только первые люди, но, если можно так выразиться, и вторые, и третьи, и даже четвертые. Ко всем этим графам, наместникам, епископам, аббатам и ландратам обратившись, Карл задал им всего два вопроса: будет ли им угодно, чтобы он, король и император Карл, поставил своего сына Людовика соправителем всего королевства и наследником императорского титула, а также, будут ли они все, от мала до велика, верны его возлюбленному и единственному сыну. Они на эти вопросы отвечали радостным одобрением, ибо, как отмечали авторитетные свидетели, «казалось, что это решение было внушено Карлу свыше ради блага королевства; этим деянием он умножил свое величие и внушил иноземным народам немалый страх».

(5) В ближайшее воскресенье, которое пришлось на иды десятого месяца по римскому календарю, и на тринадцатое сентября календаря христианского, Карл Великий, облачившись в королевское одеяние и возложив на свою голову корону, великолепно убранный и украшенный, направился к капелле, поместил на алтарь золотую корону, иную, нежели ту, что носил на своей голове.

После того как он сам и сын его долго молились, Карл обратился к Людовику в присутствии всего множества своих епископов и знатнейших аристократов с многочисленными увещеваниями. Мы не станем их перечислять, так как это, на наш взгляд, прекрасно сделал историк Теган. Людовик же на эти наставления ответил, что охотно будет повиноваться и с помощью Христа исполнит все предписания, которые дал ему отец.

Следом за этим и произошла коронация. Если верить тому же Тегану, Карл велел Людовику, чтобы он собственными руками взял корону, которая стояла на алтаре, и возложил на свою голову, вспоминая все данные ему отцом повеления; и сын исполнил отцовское приказание. Однако, по словам королевских анналов и по свидетельству Эйнхарда, Карл приказал именовать Людовика императором и августом и он же, Карл Великий, возложил на сына золотую корону. Мы, пожалуй, отдадим предпочтение второму описанию, ибо, как нам уже хорошо известно, достопочтенный Эйнхард в тот день был зрелым человеком, ближайшим советником и личным биографом императора, тогда как Теган – подростком, года на три или на четыре старше нашего героя.

(6) Когда это произошло, вассальную клятву верности Людовику принес Бернард, сын Пипина и родной внук императора. После кончины Пипина Карл сначала отправил Бернарда в Фульдский монастырь, поручив управление Италией Адельхарду, но через два года призвал его к себе в Ахен и сделал итальянским королем.

(7) Затем выслушали торжественную мессу, которую совершал, ясное дело, Хильдебольд, и рука об руку, оба в золотых коронах, оба – соправители, Carolus Magnus и Hludovicus Pius возглавили торжественное шествие из храма во дворец.