Зона умолчания - Коллектив авторов

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Единственная группа, которую я слушаю с 14 лет и по сей день, – это Placebo. Песни меняются, но в прошлом году чаще всего играла I Know.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Лесной шампиньон. Дикий и сырой.

Литература лучше, чем секс?

Для меня любое доверительное общение с человеком лучше, чем чтение книг. А секс с любимым – это самое близкое, откровенное и приятное взаимодействие, которое можно себе представить. Не знаю, что с этим в принципе может сравниться.

Спокойная жизнь

Памяти спасателя Николая Клименко

В конце мая Лиза приходила в тату-студию с коробкой и шла к своему углу. Другие татуировщики поднимали головы над чужими телами, здоровались с Лизой и говорили что-нибудь незначительное, а потом продолжали царапать чужую кожу. Лиза складывала машинку, картриджи, иглы, банки и пленки: она никогда не вела запись на июнь, хотя продолжала платить за аренду и разрешала работать в ее пустующем углу. Лиза оставляла коробку в кладовке, прощалась со всеми на месяц и шла пешком домой.

Каждый год в начале лета Лизе становилось плохо. Как будто кожу прогрызал худой черный зверь и укладывался в ее животе. Зверь дрожал и теснил желудок, от голода жрал Лизин мозг и грыз Лизины кости. Ни с того ни с сего мир мог потемнеть, и тогда Лиза начинала задыхаться. Иногда Лизе становилось некомфортно в своем теле, как в колючей одежде, ей хотелось вылезти из кожи и оставить все зверю. В такие моменты она начинала ходить по комнатам и наваливаться на стены, косяки и мебель.

Когда Лиза больше не могла выносить тревогу и собственное тело, на нее опускалось толстое мутное стекло. Зверь засыпал, вот только Лиза начинала все делать как попало. Не могла вспомнить, зачем пришла на кухню, забывала пароль от телефона, заносила иглу над кожей и не понимала, что делать дальше. Однажды Лиза шла по улице, и вдруг все превратилось в вязкую, молочную жижу. Не в силах идти дальше, Лиза остановилась посреди тротуара и поняла, что не помнит о себе ничего. Но потом позвонил папа, и его голос потянул за собой все, из чего состояла Лиза: одинокую тридцатилетнюю жизнь, Пятигорск, четверть дома в аренде и молчаливые походы в горы с отцом.

А еще Лизе снились кошмары: почти каждую ночь она видела странные тихие сны, в которых ничего не происходило, но Лиза будто оказывалась в них всем телом. Чувствовала легкий ветер и пыль на коже.

Внутри сна воняет гарью. Лиза видит серую сетку кирпича и большое окно. С подоконника свисает белая ткань, она не похожа на штору и напоминает тяжелый белый язык.

Наваждение спадало в последнюю неделю июня. Лиза не становилась счастливой: весь год она чувствовала тревогу и неясный страх, много чего не делала и жила уединенно, но хотя бы управляла собой и телом. Лиза не знала, почему все это происходит, а папа советовал продираться через июнь как через бурелом и жить дальше. Лиза продиралась.

Лиза снимала четверть старого пятигорского дома: у нее было свое крыльцо, крохотный участок, лужайка и виноградник, который рос сам по себе и щупал все, до чего мог дотянуться. В начале осени виноградник просовывал черные тяжелые гроздья в забор к соседям, предлагал себя прохожим через калитку и бросался ягодами в Лизу, но сейчас вел себя скромно и просто таращился в небо. Под ним была густая тень, и лужайка не зарастала, так что Лиза ничего с виноградником не делала, хотя папа советовал обрезать.

В первый день лета к Лизе пришла Света, и они сели на веранде в плетеные кресла: пили холодный лимонад из бутылок и смотрели на макушку горы Машук с воткнутой в нее телебашней. Лиза чувствовала, как зверь внутри тычет когтем в ее сердце и играет с легкими: фитнес-часы показывали повышенный пульс. Голова болела, потому что вечернее солнце плевалось в глаза. Лиза отрывала от перил куски засохшей краски и растирала между пальцами.

– Лизок, сходила бы ты к врачу, – сказала Света. – К неврологу для начала.

– Я не хожу к врачам, – Лиза закрыла глаза.

– Но почему?

– Да не люблю эти больницы, не могу туда ходить.

– Лизок, даже я могу, даже после всего. А ведь меня в юности связали и увезли в психушку.

– Ну, ты крутая, получается.

– При чем здесь крутая? Просто может так случиться, что тебе будет необходимо лечиться в больнице, ты же взрослеешь. Надо потихоньку начинать все-таки.

– Взрослеешь? – Лиза открыла глаза и уставилась на Свету.

– Ну а как еще сказать?

– Ой, отвали, а. Давай не сейчас хотя бы.

Через рабицу просматривался соседский двор: тоже маленький, но ухоженный. Он так же, как и Лизин, лип к квартире на земле, только в соседнем доме. В том дворе часто что-нибудь делала Мария, учительница рисования на пенсии, которая когда-то давно преподавала у Лизы в художке. Мария вышла из дома, аккуратно прикрыла дверь и спустилась к своему мольберту. Всегда опрятная и с тяжелыми серьгами в ушах – малахит, агат, бирюза, – Мария на людях носила приталенные платья и белые воротнички, во двор надевала красивые ситцевые сарафаны и соломенную шляпу. Лиза и Света молча наблюдали, как Мария уверенно шлепает краску на разрисованный жирным карандашом холст.

Раньше Лиза часто встречала Марию на рынке и несла ее сумки домой. Они болтали о чем-нибудь, и Мария сокрушалась, что Лиза занялась татуировкой. Еще они пересекались в магазинах, скверах, махали друг другу в кофейне. В последние месяцы Лиза встречала Марию все реже, а ее платья часто выглядели мятыми, иногда Мария забывала вдеть в уши серьги. Лиза поняла из путаных объяснений ее внучки Наташи, что огромный мир за пределами двора начал разваливаться для Марии, как большой лего-дом, от которого отдирают лесенки, оконца и стены. Мир все больше пугал Марию, но иногда, в моменты помутнения, затягивал в свое жуткое и неясное нутро. Тогда Мария хотела уйти, и дочь с внучкой пытались ее удержать.

В апреле Лиза работала над эскизом на кухне и вдруг подпрыгнула: ее испугал долгий и прерывистый автомобильный сигнал, за ним последовал детский вопль. Лиза выскочила наружу, там была небольшая толпа и что-то интересное за ней. Лиза вышла на дорогу и увидела ее: Мария стояла прямо на дорожной разметке, растопырив руки, и смотрела внутрь себя. Дрожащие кисти Марии были перемазаны черной краской, на бежевом платье – темные пятна и полосы. Мальчик кричал: «Ведьма! Ведьма». Девочки верещали. Водитель вышел из машины. Лиза подошла к Марии, взяла за локоть и увела домой. На следующий день Лиза вышла покурить и с крыльца увидела Марию в любимой соломенной шляпе.

– Лизонька, здравствуй! – Мария помахала рукой. – Ты бы курить бросала, девочка!

Папа жил через три улицы в отдельно стоящем доме из белого кирпича. Лиза собиралась занести ему пирог с вишней, который испекла ночью в приступе тревоги и бессонницы. Сама Лиза в июне почти ничего не ела из-за тошноты: половину яйца на завтрак, потом бутерброд с адыгейским сыром, что-нибудь острое, на ужин – горсть тутовника или черешни. Но раз соседи отдали вишню, с ней надо было что-то делать.

Лиза надела большие наушники и включила «Кровосток»: монотонный голос приминал тревогу и не пускал раздражающие звуки снаружи. Зелень выделяет по ночам озон, светает рано. Лиза прошла под тутовой веткой, отшагнула от нее и дернула за ягоду. Когда не знаешь, как быть, будь как в клане Сопрано. На асфальт упали другие ягоды и разбились в маленькие черные плевки. Лиза прожевала свою ягоду и протолкнула через горло. Даже если ты не Сопрано, будь как в клане Сопрано. Затем спустила наушники на плечи и толкнула калитку.

Двор папы был большой, ладный и разделенный на зоны, каждая для чего-нибудь предназначена. Три грядки с помидорами, огурцами и зеленью, четыре плодовых дерева, мангальная зона, аккуратная стриженая лужайка. На бетонной площадке, где папа часто что-нибудь чинил или приваривал, в ряд лежали его палатки: видимо, снова прибирался в гараже. Лиза подошла и молча чмокнула папу в щеку, он прижал ее голову к плечу.