Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей

На столе лежали материалы Ильи. Я почему-то разложил их по группам, хотя не помнил, когда успел это сделать. Слева — дневник. В центре — моя книга с подчёркиваниями. Справа — распечатки заявок, письма и флешка. Человек умер, а я устроил ему редакционную планёрку. Я открыл блокнот на месте, где остановился ночью.

«Сегодня сказал Марине, что хочу сам отвезти Мишу в школу. Она удивилась, как будто я попросил пересадить ему почку. Я отвёз. Мы почти всю дорогу молчали. Потом он спросил, почему я теперь странный. Я сказал, что пытаюсь стать нормальным. Он сказал: “Может, не надо сразу так резко”. Смешной. Купил ему круассан. Он ел в машине и насыпал крошек на сиденье. Раньше я бы раздражался. Сегодня почему-то смотрел на эти крошки и думал: вот она, жизнь. Крошки, ребёнок, утро, и я не хочу убежать».

Я перечитал последнюю фразу. «Я не хочу убежать». Вот это было важно. Человек не начал с разрушения. Он начал с попытки остаться. В этом и заключалась подлость истории. Если бы Илья сразу писал: «Все враги, семья душит, хочу всё сжечь», было бы легче. Тогда можно было бы сказать: нестабильность, кризис, неправильная интерпретация, психиатрия, трагическое совпадение. Но первые записи пахли не смертью, а надеждой. Не глянцевой, не рекламной, не той, что продаётся в конце вебинара со скидкой до полуночи. Обычной, домашней, с крошками от круассана на сиденье. Я открыл следующую страницу.

«Миша смеялся сегодня за ужином. Марина смотрела на меня осторожно. Я видел, что она не верит. Наверное, правильно. Я сам себе не верю. Но мне правда стало легче. Я впервые за много лет не хочу просто лечь лицом в телефон и исчезнуть. Ланской говорит, что желание возвращается маленькими кусками. У меня сегодня кусок был в том, чтобы пожарить яйца и не делать вид, что это подвиг».

Я не помнил, говорил ли я про маленькие куски желания. Возможно, говорил. Я много чего говорил. Публичный человек постепенно становится заложником собственного архива: каждая фраза где-то записана, вырезана, пересказана, понята через чужую боль, вставлена в чью-то жизнь без инструкции. Иногда мне казалось, что я больше не автор, а поставщик деталей для чужих внутренних самоделок. Телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Марина Серова».

Я не сразу понял, откуда у меня её номер. Потом вспомнил: она оставила его на конверте с письмами. Аккуратный почерк, синяя ручка, без лишних слов. «Марина Серова. Если захотите узнать, каким он был до того, как стал вашим читателем». Я смотрел на звонок, пока он не оборвался. Потом телефон тут же зазвонил снова. У людей, которым нечего терять, неприятная настойчивость. Они не боятся показаться неудобными. Невежливыми. Ненормальными. Они уже были на кухне рядом с человеком, который не проснулся, и после этого социальный этикет, видимо, становится чем-то вроде декоративной салфетки. Я ответил.

— Да.

— Вы читали? — спросила Марина.

Голос был тот же. Ровный, низкий, почти без интонаций. Словно она говорила из комнаты, где давно убрали всё лишнее, кроме стола, стула и факта.

— Читал.

— До какого места?

— До карандашей. До Миши. До первых записей.

Она помолчала. Я услышал в трубке какой-то бытовой звук: вода, посуда, может быть, чайник. Жизнь Марины продолжалась с омерзительной аккуратностью. После смерти близкого человека чашки всё равно надо мыть. Наверное, именно это окончательно добивает: не трагедия, а необходимость покупать губки для посуды.

— Значит, вы уже видели, — сказала она.

— Что?

— Что ему стало лучше.

Я сел на край кровати.

— Да.

— Это важно.

— Почему?

— Потому что потом все говорили, что он был больной. Что у него давно ехала крыша. Что я должна была заметить. Что нормальный человек так не заканчивает. А он сначала стал лучше, Герман. Понимаете? Лучше. Он начал разговаривать с сыном. Начал завтракать с нами. Перестал по ночам сидеть в машине у дома. Он раньше мог приехать с работы и двадцать минут сидеть во дворе, в темноте, как водитель самого себя, которому некуда высадить пассажира.

Фраза была хорошая. Слишком хорошая для женщины, которая якобы просто принесла пакет. Я отметил это машинально, профессиональным отделом мозга, который даже в чужом горе ищет формулировки. Потом мне стало противно.

— Он сидел в машине? — спросил я.

— Да. Почти каждый вечер. Говорил, что слушает новости. Какие новости можно слушать двадцать минут под окнами собственной квартиры? Я смотрела с кухни. Свет в машине горит, потом гаснет, потом снова горит. Он сидит. Я тогда злилась. Думала, ну поднимись ты уже, взрослый человек. Сейчас думаю: может, это были единственные двадцать минут, где его никто не трогал.

Я молчал. Мне хотелось закурить, хотя я бросил семь лет назад и иногда скучал не по никотину, а по праву делать что-то очевидно вредное без психологического анализа.

— Вы поэтому мне позвонили? — спросил я. — Сказать, что ему стало лучше?

— Нет. Я позвонила, потому что вы сейчас захотите зацепиться именно за это.

— За что?

— За то, что стало лучше. Скажете себе: значит, книга помогала. Значит, я ни при чём. Значит, дальше что-то пошло не так не из-за меня. Я бы на вашем месте так и сделала.

Она говорила не обвинительно. Почти сочувственно. От этого хотелось защищаться сильнее.

— Вы хорошо представляете, что я себе скажу.

— Последние месяцы я жила с человеком, который говорил вашими фразами. У меня была практика.

Я встал, прошёл к окну. На улице внизу курьер ставил коробки у служебного входа в кафе. У него была красная куртка, и он двигался так устало, будто его тело ещё не согласилось с рабочим днём.

— Марина, — сказал я, — я не отказываюсь читать. Но если вы хотите, чтобы я взял на себя вину за смерть вашего мужа, я не знаю, смогу ли дать вам то, что вы ищете.

— Я сама не знаю, что ищу.

— Обычно люди знают.

— Нет. Обычно люди придумывают красивое слово, чтобы не знать. Справедливость. Ответственность. Правда. Наказание. Мне пока подходит любое, лишь бы не сидеть одной с его блокнотом.

Она замолчала. И в этой паузе впервые появилась не ровность, а усталость. Человеческая, плохая, без грима. Та самая, которую нельзя красиво записать на обложку.

— Расскажите, каким он был до книги, — сказал я.

— Зачем?

— Вы же сами написали на конверте.

Она тихо усмехнулась.

— Вы быстро учитесь читать вдов.

— Профессиональная деформация.

— До книги он был... — она остановилась. — Никаким. Нет, это звучит жестоко. Он не был плохим. Плохой муж — это хотя бы роль. С плохим можно ругаться, ненавидеть, уходить, возвращаться, рассказывать подругам, какой он козёл. Илья был не козёл. Он был как мебель, которую жалко выбросить, потому что она честно служила. Работал, приносил деньги, иногда шутил, отвозил Мишу к врачу, помнил, где лежит гарантия на стиральную машину. Но его самого как будто не было. Он присутствовал в квартире как человек, который ждёт своей очереди выйти из кадра.

— Вы его любили?

— Это вопрос психолога или мужчины, который не знает, что делать с пакетом?

— Оба плохие.

— Любила. Потом привыкла. Потом злилась, что привыкла. Потом он начал меняться, и я снова немного испугалась, что люблю. Очень неудобно любить человека, который вдруг ожил. До этого ты уже почти договорилась с его отсутствием.

Я записал эту фразу в голове. Не для книги. Просто потому, что она была точной. Мы вообще чаще всего боимся не мёртвых отношений, а того, что они внезапно подадут признаки жизни. С мёртвым всё понятно: скорбь, цинизм, любовник, ипотека, совместные фотографии в коробку. А живое требует участия.

— В первых записях он пишет о Мише, — сказал я. — Кажется, они сблизились.

— Да. Миша сначала был счастлив.

— Сначала?

Марина не ответила сразу. Я услышал, как она поставила чашку на стол. Сухой стук.

— Илья решил, что если он теперь настоящий, то и сын должен быть настоящим. Понимаете? Раньше он почти не вмешивался. А потом начал его «освобождать». От школы, от моих правил, от бабушек, от страха. Миша однажды не хотел идти на контрольную, и Илья сказал: «Не иди. Ты не обязан участвовать в системе, которая тебя ломает». Красиво, да?