Найдены ключи - Сульчинская Ольга Владимировна

Наш шофер говорит:

– Дальше поедете с ним, – кивая в сторону «Жигулей». И добавляет (видимо, это должно нас успокоить): – Это мой деверь. С ним и расплатитесь.

Мы перетаскиваем вещи. Лыжи лежат вдоль салона, давят мне на плечо, неудобно, но жаловаться не приходится. Едем – и слава Богу!

Еще через час я понимаю, что дорога не кончится никогда. И как раз машина, трижды свернув напоследок, останавливается у слабоосвещенного подъезда с надписью «КАРМОН», выполненной почему-то готическим шрифтом. Мы вступаем в холл-аквариум. Он пуст, нет даже дежурной за стойкой, вокруг какая-то подводная тишина. Я погружаюсь в продавленный диван, Макс отыскивает и приводит заспанную администраторшу. Наконец-то у нас в руках пластмассовая груша с ключом от номера! Лифт отключен, и мы топаем на четвертый этаж пешком…

Картина на стене изображает зеленую девоптицу. Две кровати, составленные рядом, изображают двуспальную. И когда попадаешь на середину, их удвоенный бордюр врезается в бок. Но мне все равно. Мне наплевать, что нет занавесок и в окно пялится гологлазый фонарь. Я счастлива, что можно наконец лечь, вытянуться всем телом и упасть в сон.

Утром я все же сняла девоптицу и поставила ее на угол подоконника с таким расчетом, чтобы она избавила нас ночью от любопытства фонаря.

Мы завтракаем в аккуратной столовой «Кармона» завтраком из трех блюд. Подносы расставляет официантка в белом фартучке. Скатерти, как в итальянском кафе: в бело-красную клетку. Все такое чистенькое, миленькое, словно вчерашний вечер приснился нам в неудачном сне.

Я во все стороны верчу головой. Макс смеется: «Перестань – отвалится». За столами сидят – некоторые в спортивных костюмах – люди, в которых я с готовностью признаю бывалых лыжников. У них на суровых лицах горный загар и все такое.

– Макс, Макс, я боюсь, – говорю я, – у меня не получится.

Макс уходит выправлять какие-то наши гостиничные документы, а я доедаю полезную тертую морковку и отправляюсь погулять.

Горы совсем рядом. Я впервые вижу их так близко. Овцы насыпаны на склон, как кунжутные семечки на булочку, и я понимаю: на самом-то деле горы далеко.

Бывалые лыжники давно укатили на рейсовых автобусах, а мы с Максом только собрались в лыжехранилище: им заведует Анзор с лицом натурального разбойника. Он долго подбирает мне ботинки по размеру, я меряю пару за парой, мне неловко признаться, что неудобно во всех. В конце концов соглашаюсь на какие-то испанские сапоги. Там же в прокате находятся для меня и лыжи. Я в свитере, куртке, в огромных темных очках – Макс для меня их специально купил, – почти ничего не видя и не чуя своих ног, ковыляю к выходу, преодолеваю с трудом две ступеньки, оттягиваю тугую дверь – и солнце прыгает мне в глаза. Смеющееся лицо Макса поворачивается ко мне и я думаю: ведь это же и есть счастье, а?

Двор забит «Жигулями», ждущими вальяжных седоков, не желающих торопиться на автобус. Вот и мы, поедем шикарно.

И опять я чувствую себя чужачкой и самозванкой в очереди на подъемник: рядом щебечут веселые девушки в вязаных шапочках, они-то настоящие горнолыжницы!

– Нравится? – спрашивает со сдержанной гордостью владельца Макс, кивая на вид внизу Сквозь склянку подъемника виднеются заснеженные складки гор. Мне страшно смотреть – всю жизнь боюсь высоты. Но – красиво, правда. Я в журнале по фотографии читала, что белое на белом могут снимать только настоящие мастера.

Мы добираемся до станции Кругозор и строимся в новую очередь. Вверх, вверх – следующий подъемник. Народ начал мазать лица какой-то цветной помадой, пока все не стали походить на индейцев в боевой раскраске. Девицы забавляются, художественно размалевывая друг друга.

Макс протягивает руку.

– А нам можно?

Я тронута тем, что в протянутую руку тюбик вложен незамедлительно – видно, у них, у этих бывалых и благородных людей, принято делиться, – и тем, что Макс помнит про мою нежную кожу. Сам он – «не нуждаюсь ни в каких замазках» – хвастался, что его природной смуглоты хватает для защиты и очков от солнца ему тоже не надо: «Я просто щурюсь, вот так…»

Поскрипывая, раскачиваясь и наводя на меня ужас, подъемник дополз наконец до самого верха – до Мира. Можно еще выше: на безымянный пик ходят вездеходы для любителей. Я смотрю, прижимая шапку рукой к затылку. Неужели можно и туда забраться? Но, пожалуй, нам и этого хватит.

Заходим в знаменитый «Приют» – кафе на вершине. Целый месяц перед отъездом Макс о нем чуть не каждый вечер рассказывал. Темная бревенчатая стена, лыжи вдоль нее стоят у входа длинным рядом. Пол из серых каменных плит. И шаги в лыжных ботинках звучат об него: блом-бак, блом-бак. Макс идет к стойке, над которой дым, дым, – там готовят хичины («Если ты не ела хининов, ты не знаешь счастья»).

И вот он (приближающееся блом-бак) гордо несет поднос с этими лепешками, начиненными сыром и мясом, и стаканы с вином. Я оглядываюсь: смеются, жуют, окликают входящих. На столиках лежат, как от скафандров, лыжные перчатки, защитные очки. Я с тоской думаю: хорошо им, этим лыжникам, они давно катаются, а у меня со страху кусок нейдет в горло. Макс в предвкушении удовольствия увлеченно рассказывает, как его в три года папа «ставил на лыжи».

– Макс, я хочу писать. Тут где?

Он меняется в лице.

– Слушай-ка, тут – только на улице. Справишься?

«На улице» – это не слишком большой пятачок вокруг «Приюта», спрятаться негде – все просматривается. Еще бы: мы на вершине!

– Макс, прикрой! – говорю я, в три приема отстегивая лыжные штаны и стараясь не смотреть по сторонам.

Начинает заметать. Сдуваемый с вершин снег заворачивается в снежные кёрлы. О занесенные альпинисты!.. Макс надевает лыжи и помогает мне совладать с креплениями.

И вот – он на краю площадки, раз – взмахнул палками и нырь вниз, только я его и видела. Подхожу боком, как птица, заглядываю одним глазом через край и ясно понимаю: если я сделаю еще хоть шаг, сломаю себе шею. Неминуемо. Неизбежно.

Игрушечные лыжники выписывают волны далеко внизу.

В тихой ярости на Макса, который загнал меня сюда, я отступаю от края и расстегиваю крепления негнущимися пальцами.

Макс, канувший, казалось, безвозвратно, вдруг снова показался над снежной кромкой и, продолжая передвигаться вверх бодрой лесенкой, наконец выпрыгнул совсем.

– Ну ты чего?

– Ничего, – злобно говорю я, – помоги!

Он снимает мне лыжу

– Так и не попробуешь?

– Где? Здесь? Чтобы шею себе сломать?

Макс понурился.

– Ну что, будем тогда обратно спускаться.

– Я спущусь, а ты поезжай, – смягчаюсь я, – не зря же мы все-таки сюда столько добирались.

Макс тут же воспрял духом:

– Давай! Ты на подъемнике спустись, а я быстро. Подождешь меня, да? На Кругозоре встретимся.

Он провожает меня к подъемнику, и я отправляюсь вниз одна-одинешенька со своими необъезженными лыжами, провожаемая неодобрительным взглядом горного служителя.

– Что ж ты, а? – Он осуждающе прицокивает языком. – Что ж ты так, а?

Но я молча ныряю в пустой стеклянный коробок.

На Кругозоре открытая терраса, длинные деревянные столы, но за ними никого нет: верно, устраиваются где-то с другой стороны, откуда доносится шашлычный дымок. Я уселась на лавке так, чтобы видеть спуск. Горы тянутся вверх, их вершины сливаются с небом. Оттуда, сверху, как капли из подтекающего крана, выкатываются один за другим лыжники, стремительно увеличиваясь в размерах и на поворотах выкидывая вбок снежное крыло. Наконец появляется Макс, затянутый в красный комбинезон, красивый. Его тело упруго покачивается, как пламя свечи, когда он выписывает свои виражи. Я в досаде отворачиваюсь. Макс, видно, заметил меня издали и теперь тормозит с шиком, остановившись почти впритык к ограде, и оседающий веер снега касается моего лица. Макс улыбается изо всех сил, стаскивает шапку, взлетают его светлые волосы, он перегибается через ограду, тянется… Сердце не камень, подхожу, чтобы он мог меня поцеловать.