Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Потом она присела перед его картиной, и когда увидела черепа рядом с его именем, она всхлипнула так сильно, что никто толком не знал, что делать. Охранник откашлялся.

— Так… вы можете подтвердить, что эта картина принадлежит детям?

— Да-да-да! — всхлипнула она.

— И… вы можете отвезти детей домой тоже? У них снаружи стоит машина, но, думаю, самый маленький вёл её сюда, потому что он держит ключи, и сколько ему может быть лет? Одиннадцать?

— ПЯТНАДЦАТЬ! И я вожу, чёрт возьми, гораздо лучше, чем вы! Сколько вам лет? Шестьдесят? — огрызнулся Йоар.

— Мне тридцать семь, — немного обиженно сказал охранник.

— Вы выглядите на десять лет моложе, — быстро сказала Али, и охранник просветлел.

— Как, чёрт возьми, он… — начал Йоар, прежде чем полностью занялся тем, чтобы получить сильный пинок по голени.

— Пойдём, пока он не вызвал полицию! — зашипела Али, и Тед с Кимкимом энергично закивали.

Поэтому Йоар шагнул вперёд, чтобы взять картину, но мама Кристиана спросила:

— Можно мне… понести её?

Они разрешили. Она несла её так, будто та была живой.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Слушать конец длинной истории трудно. Особенно если есть очень важный вопрос, который ты боишься задать.

Ночь прекрасная — воздух лёгкий, прозрачный, полный обещаний. Скоро потеплеет, скоро придёт лето, скоро всё будет лучше. Джоар и Тед и мама Кристиана сидят на крыше под звёздами и по очереди рассказывают Луизе всё.

Рассказывают про дорогу домой из музея. Как мама Кристиана спросила, есть ли у Кимкима другие картины — и когда он покачал головой, прошептала в изумлении: «Эта — первая? Какой дар для планеты, сколько всего ты ещё создашь…»

Никто в машине, честно говоря, не понял, что это вообще значит. Но потом она спросила: «А рисунки у тебя есть?» — и все четверо посмотрели на неё так, будто она совершенно спятила.

Рисунки? Есть ли у него рисунки?

Когда мама Теда вернулась домой в тот вечер, её ждало потрясение: в подвале обнаружилась незнакомая женщина. Вся комната была завалена рисунками Кимкима — сотнями, тщательно разложенными по всему полу, как карта сердца мальчика.

Мама Теда стояла в дверях, не понимая ничего, а мама Кристиана обернулась и улыбнулась: «Когда-нибудь вы будете хвастаться каждому встречному, что этот молодой человек сидел в вашем подвале и рисовал».

Надо отдать ей должное: она так никогда и не хвасталась. Даже когда Кимким стал всемирно известным. Она просто вышла из комнаты и увидела, что Тед, Джоар и Али сидят на лестнице — чтобы не мешать. И спросила, не голодны ли они. Али не смогла сдержаться: «Есть лазанья?»

Тогда мама Теда сделала нечто совершенно невероятное — улыбнулась.

— Ты та, которая съела всю мою лазанью? Я всё думала, куда она девается. Мои мальчики никогда особо её не любили.

— Это моя любимая еда в мире, — робко призналась Али.

— Лазанья? — удивилась мама Теда: она никогда не слышала, чтобы девочка-подросток так говорила.

Но та покачала головой и поправила:

— Ваша лазанья.

Мама Теда не знала, куда деваться. Это происходит, если ты не привык к комплиментам.

— Я могу научить тебя, — сказала она.

Али смотрела на неё так, будто ей только что пообещали научить вызывать котят из воздуха.

— Научить меня? Делать… лазанью?

— Это несложно, — улыбнулась мама Теда — и это была вторая её улыбка за вечер: Тед не помнил такого за многие годы.

Она пошла на кухню, Али потянулась следом — и лучшей лазаньи не было сделано ни в том доме, ни в каком другом. Тед и Джоар сидели на лестнице и слышали их смех, потом — как Али говорит о смерти матери, а мама Теда — о смерти папы Теда. Тед давно не слышал, чтобы мама говорила так много.

— Ты очень любила его? — спросила Али.

— Я люблю его очень. До сих пор, — ответила мама Теда.

— Быть взрослым ужасно? — спросила девочка.

— Невыносимо, — призналась мама. — Ты почти всегда и во всём терпишь поражение.

— Кроме лазаньи, — заметила девочка.

— Может, кроме лазаньи. Наверное, поэтому я её и готовлю. Хоть что-то одно, в чём я не плоха, — согласилась мама.

Тут Али сказала — будто делала совершенно объективное наблюдение:

— Вы неплохая мама. В вашем доме всё работает. Свет включается, туалет чистый, и в морозилке всегда еда.

Тед и Джоар сидели на лестнице и слышали, как мама Теда ответила:

— Вы знаете меня только через моего сына. Поэтому, конечно, думаете, что я хорошая мать. Но Тед — не моя заслуга. Он… маленькое чудо. Правда в том, что он дал мне куда больше любви, чем я ему.

Али долго думала, прежде чем сказать:

— Тед даёт всем больше любви. Но мне кажется, вы с ним дали друг другу одинаково: всё, что у вас было.

Потом они ели лазанью.

Мама Кристиана собрала рисунки Кимкима с пола подвала и осторожно вынесла их на утренний свет — в мир. И так началось следующее приключение.

Примерно через неделю Кимким сидел с друзьями на перекрёстке, обещая «завтра». Это была идея Теда: написать свои имена на четырёх камнях и закопать их в траве — там, где они выросли. Когда они снова встретятся — откопают. Они сидели рядом с грязными пальцами, и Али прошептала:

— Это была не я.

Но конечно, это была она. Так что они все пустили газы. Камни легли в землю — и это было последнее захоронение того года. Лето кончилось.

Тед сидит на крыше и говорит Луизе:

— Это может звучать как несчастливый конец — только если забыть, сколько раз в этой истории мы говорили тебе: кто-то смеялся. Сколько хороших «сейчас» это? У многих ли людей бывает больше?

Когда пришла осень, Сова снова преподавала историю искусства в старшей школе — но Кимким в класс больше не вернулся. Мама Кристиана каждый день ходила на могилу сына — пока однажды утром её там не оказалось. Она стояла во дворе школы в незнакомом городе, в нескольких часах езды, — и ждала Кимкима. Это была художественная школа. Директор сделал ей одолжение, но она настаивала, что сама делает одолжение школе. Директор засмеялся, — но однажды поблагодарит её. Он будет хвастаться этим студентом каждый день до конца своей карьеры.

Кимким попрощался с мамой рукопожатием — но она сделала нечто чудесное: обняла его.

— Прости, что я не понимала, — прошептала она ему на ухо. — Не будь как все дети! Не будь нормальным!

Кимким не хотел её отпускать — ей пришлось высвобождаться из его объятий. Дети не отвечают за счастье родителей — но всё равно стараются. В её квартире уже лежала целая стопка его рисунков — мама Кристиана завезла их, чтобы женщина поняла. Она поняла в конце концов. Даже демоны в её голове, наверное, тоже это поняли. Почти помирились с ней после этого.

Отец Кимкима отвёз его в художественную школу на своей ржавой машине. Они почти не разговаривали, но когда въезжали во двор, отец пробормотал:

— Надеюсь, ты знаешь — я никогда не стыдился тебя. Я стыжусь себя.

Кимким хотел объяснить всё, что чувствовал, но не нашёл слов, поэтому сказал самые большие, которые знал:

— Я люблю тебя и верю в тебя, папа.

Отец, наверное, сказал бы то же самое в ответ — если бы умел. Ему пришлось ехать домой на автобусе. Рисунок сына из больничной часовни висел на его кухонной стене как великое сокровище — остальная квартира была почти пустой. Только потом Кимким узнал: мама и папа продали почти всё, что имели, включая машину, — чтобы купить всё необходимое для художественной школы. Мама Кристиана тоже много помогла. Когда мужчины в порту узнали об этом, они организовали собственный сбор. Отец никогда не хвастался бы сыном — но его сослуживцы делали это за него. Один добрый поступок не перевешивает целой жизни дурных — но те мужчины были готовы попробовать. Они были жёсткими людьми с жёсткими судьбами. Но однажды в субботу они пойдут в музей и увидят картину — и это ощущение будет как рассвет в груди: что они были частью чего-то прекрасного.