Парижанки - Мариус Габриэль

— Прости меня, дорогая, — поприветствовал он Шанель. — Глупая швейцарская полиция в Берне решила тщательнейшим образом проверить все мои документы. Я просидел у них четыре часа. Очень утомительно.

— Ничего, дорогой, главное, что ты уже здесь, — утешила его модельер. — Добро пожаловать в Швейцарию, любимый.

Они обнялись. Коко стукнуло шестьдесят четыре, и худоба ее стала скорее болезненной, чем элегантной. Шпацу был пятьдесят один год, что уже избавляло его от роли роскошного франта. Однако оба прилагали немалые усилия, чтобы удержаться в прежних амплуа.

После легкого обеда они вместе удалились в постель.

Коко с некоторым раздражением заметила, что во время прелюдии любовник не открывал глаз. Она понимала, что уже не молода, но не хотела смириться с тем, что ее дела настолько плохи. Мало того, Шпацу так и не удалось прийти в боевую готовность, несмотря на все ее усилия разжечь в нем страсть.

— Кажется, нам пора смириться с поражением, — едко произнесла Шанель, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Он вздохнул и откатился от нее.

— Прости, моя дорогая Коко. Это путешествие и долгое ожидание в полицейском участке…

— Не нужно объяснений. Ничего страшного не случилось.

Но она снова почувствовала раздражение, заметив, с какой готовностью фон Динклаге оделся и с каким облегчением покинул спальню.

Вечером они ужинали в местном ресторане с дорогой, невкусной и тяжелой для желудка едой. Потом они вернулись домой, где сели возле камина, попивая коньяк и глядя в огонь.

— Сегодня, сидя в полицейском участке, — начал вдруг Шпац, — я кое о чем подумал. Помнишь пьесу, на которую мы вместе ходили в Париже в сорок четвертом? Какая-то комедийная постановка по Сартру о людях, застрявших в зале ожидания.

— «Взаперти», — подсказала она.

— Точно, «Взаперти». О чем она была?

— О том, что ад — это общество других людей, — мрачно пояснила Коко.

— Я не понял ее тогда, не понимаю и сейчас. В чем там смысл?

— Пьеса о трех проклятых душах, дорогой. И о том, что дьявол придумал для них расплату, заставив вечно сидеть взаперти в компании друг друга.

— Странные же идеи возникают у этих драматургов, — заметил немец, наливая им обоим коньяка. — Уверен, что в гестапо могли придумать пытку и похуже.

— Ты так говоришь только потому, что у тебя чисто немецкое воображение, — едко бросила кутюрье. — А Сартр говорит на универсальном языке.

— Ты на меня сердишься? — спросил он.

Шанель закурила и выпустила дым через нос. Из-за этой привычки у нее от никотина потемнели ноздри.

— Вовсе нет, — коротко ответила она.

— Нет, сердишься. Это из-за моей сегодняшней неудачи в постели? Можем попробовать еще раз ночью, если хочешь.

— Очень мило с твоей стороны, но нет, спасибо.

Ночью она хотела только одного: содержимого шприца в ее прикроватной тумбочке. Добывать наркотик, к которому она всерьез пристрастилась, становилось все труднее. К счастью, в Лозанне Коко нашла сговорчивого химика, который согласился снабжать ее морфием. За определенную сумму, разумеется.

Но она действительно злилась на фон Динклаге. Не только за отсутствие любовного пыла, но и за упоминание пьесы «Взаперти». Это была действительно страшная история о грешниках, вынужденных вечно жить друг с другом и со своими грехами. Шпац прикинулся прямодушным простаком, однако Коко знала, что он им не являлся. Он прекрасно понимал, о чем говорит: об их общем с ней будущем, о долгих годах изгнания.

Она встала и объявила:

— Я иду спать.

— Так рано? — удивился Шпац.

— Да. — Она больше не могла противиться желанию сделать укол. — До завтра.

— И до послезавтра, — произнес он с улыбкой, снова берясь за бутылку с коньяком. — И до после-послезавтра и так далее.

Коко поцеловала воздух над его головой и поспешила в спальню, навстречу забвению.

Два года Арлетти провела за решеткой, сменив столько тюрем, что уже и не помнила их названий. Хуже всего было в городе Аррас, в жуткой крепости, где гестаповцы пытали и расстреливали членов Сопротивления, а потом ее решили превратить в тюрьму для коллаборационистов.

Последний год актриса жила под домашним арестом в замке в Ла-Уссе-ан-Бри у пары сочувствующих ей коммунистов. Но это все равно была полная безысходности ссылка. Ей предписывалось каждую неделю являться в полицейский участок, и требование держаться подальше от общества было настолько строгим, что Арлетти даже запретили показаться на премьере фильма «Дети райка», ее величайшего триумфа, вершины актерской карьеры. Праздник прошел без нее.

В Париж ее отпускали только к врачу, когда начинало беспокоить здоровье, или для участия в очередном разбирательстве, где Арлетти выслушивала насмешки следователей и язвительные замечания адвокатов и судей, обсуждавших немыслимые «свидетельства» ее преступления.

Слава стала ее злейшим врагом, потому что злость многих произрастала из зависти. Арлетти приписывали все грехи мира. Нашелся даже человек, утверждавший, будто она присутствовала при пытках бойца Сопротивления и требовала его казни. Узнав об этом, актриса даже расхохоталась. Но потом ей пришлось предстать перед судом, и судьи поверили в бред клеветника, как поверили бы любому обвинению в ее адрес. Тогда актриса действительно чудом избежала смертной казни: после долгих недель судебного процесса мужчина наконец признал, что тогда видел не ее.

Арлетти переносила все испытания с терпением и юмором, защищаясь с помощью единственного доступного ей оружия, ее gouaille — способности отвечать так, чтобы обвинители устыдились или засмеялись. В конце концов ей объявили решение суда: Арлетти была признана невиновной. Ей вынесли порицание, чем и ограничились. Она была свободна.

Но ей пришлось долго ждать этой свободы.

Те, кто жаждал увидеть Арлетти приговоренной к десяти годам заключения или даже расстрелу, ворчали, что она легко отделалась.

Легко отделалась? Потеря карьеры, два года тюрьмы и растоптанная репутация не казались ей легким испытанием. Они выбили у нее из рук чашу славы еще до того, как она успела насладиться содержимым, а теперь все кончилось. Невозможно легко относиться к тому, что вчера ты была на вершине успеха, а сегодня гниешь в бездне отчаяния.

Но теперь испытания закончились, поэтому Арлетти расправила плечи, одарила мир ослепительной улыбкой, за которой прятала свою боль, собрала осколки жизни и попыталась продолжить свой путь.

Теперь она была готова встретиться с мужчиной, которого любила.

Эти долгие месяцы они почти каждый день писали друг другу письма: несколько строк крупным почерком и чернилами бирюзового цвета от Арлетти, и многостраничные послания убористым почерком и черными чернилами от Зеринга.

Он тоже прошел через свое чистилище, которое союзнический Контрольный совет называл денацификацией, но сумел перенести испытание без потерь. Как актриса однажды заметила той американской девочке, этот мужчина обладал недюжинной силой.

Он тоже сейчас выстраивал жизнь заново. Ганс-Юрген писал рассказы и отправил некоторые из них на суд возлюбленной. Там она нашла и свое воплощение: хрупкую, ранимую молодую героиню с душой поэта, образ которой заставил Арлетти иронично улыбнуться. У Зеринга явно был талант, вот только она сомневалась, что ему удастся зарабатывать на жизнь пером. Тем не менее актриса хвалила и поддерживала его, как и подобает хорошей любовнице, и Зеринг продолжил писать.

И вот теперь, спустя долгие годы, они решили снова встретиться. Местом избрали Бель-Иль, прелестный остров в десяти милях от побережья Бретани, со скалистыми гаванями и бирюзовыми бухтами. Осенью там становилось мрачновато, и летние отдыхающие, среди которых было много художников, перемещались в Сен-Назер вслед за бушующими волнами и кричащими чайками. Для Арлетти остров превратился скорее в тюрьму, чем в личный рай, но именно здесь она решила устроить свой второй дом. Место своего второго изгнания.