Возвращение - Катишонок Елена

Хотелось его встряхнуть, как она делала с маленьким, чтобы натянуть рейтузы, хотелось губами дотронуться до лба — это был настоящий бред, а пальцы двигались, вязали узелки невидимой нитки. Ника отвела взгляд.

— Алька, что с тобой?

— А что?

И сам ответил:

— Ни-че-го.

— Позвони завтра, поговорим.

Он не позвонил — и не виделись несколько лет до нечаянной встречи в очереди за мороженым. Она как сейчас видела маленькую Наташку на скамейке рядом с Аликом — улыбающимся, совсем взрослым.

Он обрадуется письмам. О мифическом шахтёре вспоминать не надо, конечно.

До Хельсинки два с половиной часа.

После короткой разминки в проходе усталость отступала, но скоро снова захлёстывала свинцовой тяжестью. Веки смыкались сами собой, глаза требовали отдыха. О том чтобы ехать прямо к брату, не было речи. Схватить такси, высадиться на снятой квартире и рухнуть, отоспать эти бездарные двое суток — или трое? — нескончаемой дороги. Двадцать первый век, боинг, но путешествие тянется, как некогда то, давнее, в Одессу с матерью; не полёт, а потяг — неспешный, замедленный.

Так сколько времени прошло? Вылетела вечером девятнадцатого, ночь в самолёте; Франкфурт… Складываются, словно в калейдоскопе, картинки: спящие мусульманки в чёрном, инвалид в кресле, которого провёз мимо человек в форме, а сидевший смотрел надменным взглядом ни на кого, поверх голов, и встречные отводили глаза. Потерянный и обретённый телефон, сверкающая голова бармена, молодая женщина с ребёнком: он изгибался, свешиваясь из её рук и хныча, хныканье переходило в рёв, и мать совала ему в рот пустышку. Муравьиная суета у табло, рейс, отложенный по причине тумана — или по туманным причинам; опять очередь, а потом желанное, хоть и вынужденное, одиночество гостиницы. Вторая ночь в искусственном мире, отсечённом от привычного. Наутро снова security — кроссовки долой, поза Леонардо да Винчи, нагим пришёл я — безгрешные проходят, облегчённо вздохнув, и парень прыгает на одной ноге, пытаясь второй дотянуться до перевёрнутого башмака. Рейс на Хельсинки: сканирование билета, паспорта — и пожалуйте в небеса сквозь освещённую кишку туннеля, словно весь метаболизм повернули задом наперёд. Стюардессы приветливо улыбаются: Welcome! Каждому та же доза приветливости, такая же улыбка, как часть форменного костюма. Блондинка напомнила Лору: губы бутоном и высокие полукружья бровей.

…Тот год с самого января пошёл криво. Перелом руки у свекрови, тяжёлый грипп у неё, затем у Ильи Борисовича (для простоты между собой их называли родителями). Беготни хватало, работы тоже. Дети жили свои отдельные жизни, приезжали на каникулы; дома стало тихо. Самые близкие друзья перебрались во Флориду, другие, поглощённые своими делами, звонили редко; дружбы с американцами были милым времяпрепровождением, на которое не было сил. «Одни проблемы, скорее бы лето. Поедем на океан», — мечтал Роман.

До лета было далеко, дальше чем до океана.

В один из весенних дней муж позвонил с работы: «Встретил в метро свою одноклассницу, Лору — я говорил, помнишь? Она в Москву замуж вышла. Я пригласил её вечером. Ты не против?».

Ника не помнила, но обрадовалась: свой человек для Романа, тем более из детства. Новая ниточка, общение; одной проблемой меньше.

Получилось иначе.

…Она допила воду и сидела, бездумно вертя в пальцах пластиковый стаканчик. Удивительно, что перед глазами замелькали только фрагменты — чёткие картинки, как слайды в диаскопе. Соединишь — и получится что-то вроде диафильма. Фигура на пороге. Тонкие, ровно выщипанные брови, серые глаза, уверенный взгляд в упор; сочный бутон рта, чуть подкрашенный; светлые прямые волосы, льнущие к щеке.

— Знакомься, это Лора. Моя одноклассница.

— Очень приятно; Вероника.

— Мы будем дружить, — заявила женщина безапелляционно.

При каждой встрече Лора всегда обнимала её — видимо, это входило в пакет «мы-будем-дружить».

Невысокая женщина с огромной грудью проходит к дивану, садится, красиво поставив безукоризненные ноги. Сеточка чёрных колготок.

Наверняка мужики непрерывно пялятся, притомившись от упакованных в джинсы женщин.

Роман — оживлённый, радостный, бокалы звенят в руках: «Лора, тебе красное или белое? Ты любила красное». Роман, мечущийся в поисках пепельницы.

Поиски, Ника знает, безрезультатны — сам и выкинул, бросив курить.

Роман несёт блюдечко с виноватым видом.

Или почудилось, и вид был вовсе не виноватый, а просто новый человек в гостях, вот и суета.

Красивые Лорины ноги в клеточку аккуратно вытянуты вдоль журнального столика. Она ставит бокал и рассказывает, отводя волосы со щеки.

Лора занималась куплей и продажей жилья, о чём и рассказывала. В разговоре часто мелькало слово «муж» и странное выражение «по жизни». Прощались поздно, Лора пообещала звонить и приходить. Картинка с озабоченным Романом: они разводятся, Лоре необходима дружеская поддержка, пойми.

Невозможно было не посочувствовать. Остаться в одиночестве в таком возрасте, даже при Лориных статях, неуютно. Холодно. Страшно. Но что значит «по жизни»? По поверхности, не внутри жизни? Или «пожизненно»?

Потом она летала в Норвегию на конференцию. Роман встретил, как обычно, расспросил об Осло. Как наши, спросила Ника. Паршиво, нахмурился муж, и на тревожное «что?!» покачал головой: Лора меняет адвоката.

Слово «наши» включало детей и родителей. Пока Вероника делала доклад и слушала выступающих, Одноклассница стала «нашей».

Она выполнила своё обещание — приходила часто с неизменным: «Я соскучилась ужасно!» и столь же неизменным объятием, словно расстались год назад. Увернуться, не обидев человека, у Ники не выходило. Как-то решилась: извини, руки мокрые. Себя не видишь однако картинка с Лорой, застывшей с раскинутыми руками, стоит перед глазами. В доме появилась разлапистая бронзовая пепельница. Наверное, так выглядит перевёрнутый панцирь черепахи, подумала

Вероника, рассматривая уродину. «Стильная», — одобрила Лора.

Время летело, близился конец семестра, работы было с перехлёстом, и сосредоточиться на Лориной болтовне не получалось. Мы будем дружить. Однобокая выходила дружба, без участия Ники, и она чувствовала себя виноватой.

Под аплодисменты и жестяной смех из телевизора Роман подливал вино и слушал Одноклассницу. Лора делилась случаями из практики. Рассказывая, она взмахивает рукой, во второй держит бокал, и под майкой колышется мощная грудь.

Извинившись, Ника возвращалась к студенческим работам. Напряжённый график ли тому виной или приелись легенды о недвижимости, но табачный дым и частые посиделки стали утомлять.

Слайды меняются. На каникулах Наташка увидела Лору: «Мам, она cool, really! Крутая тётка. Где ты её взяла?» — «Папина одноклассница».

Лора плачет и хватает салфетки из коробочки. Сейчас Натка не сказала бы, что она cool.

Одноклассница щедро делилась неприятностями, которые выпали ей «по жизни». Развод затянулся. Адвокат стоил огромных денег. Лора не могла жить под одной крышей «с этим подонком» и некоторое время мыкалась у друзей, пока не сняла «зверски дорогую» квартиру (видимо, опыт с недвижимостью не помог).

Значит, есть близкие друзья, с облегчением подумала Ника, раз она смогла перекантоваться.

Лора под постоянным стрессом, она вся в долгах. Лора продаёт «люксовую квартиру» на Манхеттене, почти продала «люксовую квартиру» аж на Манхеттене, но банк… но клиенты… в общем, сделка сорвалась. У Лоры «по жизни» всегда так: облом. Адвокат прислал письмо — требует очередной взнос. А денег нет. И на психотерапевта тоже нет, зато есть бессонница, и без психотерапевта хоть с Бруклинского моста кидайся.

Лора прочно заняла место в углу дивана и в центре их жизни. Лорины проблемы множились, и Веронику с Романом втягивало в эту воронку. Нужно было переживать и чувствовать, ненавидеть и негодовать вместе с Лорой. Нужно было брать её с собой в гости («познакомьтесь, это моя одноклассница, мы встретились в метро…»). Нужно было жить её интересами. На свои не хватало ни времени, ни ресурсов. Лето шло к концу, ни на какой океан они не поехали. Лора обещала отдать деньги после развода.