Возвращение - Катишонок Елена

— Лошадка!

— Что?!

— Ну, лошадь.

— Лошадь?! Скажи ещё — кобыла!.. В шахматах нет лошадей! — и гневно сгрёб фигуры в ящик.

Она возненавидела шахматы, но нарочно заходила в кабинет, когда папа уезжал в командировку. Тогда можно было попрыгать на упругой тахте. Пускай он Алика кидает, я сама до потолка взлетаю. Главное — тщательно расправить накидку после прыжков.

Отца часто не было дома по несколько дней, иногда неделю. Как-то, лёжа на тахте, Ника заметила несколько книжек, задвинутых в дальний ряд нижней полки. Книжки были загадочные: «Пособие для следователей» в серой затёртой обложке, «Нервные расстройства» и тёмно-зелёные тома Диккенса, не уместившиеся в книжном шкафу. На нижней полке лежал деревянный гробик с ненавистными шахматами, запертый на крохотный крючок. Другой крючок, нормального размера, почему-то был на двери, как в уборной.

Во второй комнате, кроме круглого стола, стоял книжный шкаф, так плотно забитый книгами, что время от времени дверцы сами по себе, жалобно скрипя, медленно отворялись. Книжки были понятные и любимые, часто перечитываемые. За шкафом уместились кроватка Алика и кушетка, на которой спала Ника. Свет из окна освещал трюмо и второй шкаф, одёжный. Здесь ели, разговаривали, слушали радио, принимали гостей — одним словом, жили.

В больнице Ника часто думала, как ей пригодился бы любой том Диккенса из папиного кабинета — читать было нечего, и это мучило сильнее боли. Спросила как-то, набравшись храбрости, у медсестры, нет ли какой-нибудь книжки; та громко рассердилась: это тебе не читальня. Гнев заразителен: другие ребята — Ника тогда ещё лежала в большой палате — смотрели осуждающе, хотя к ним приходили мамы, иногда с папами, садились на кровати, кормили чем-то вкусным, домашним. Она притворялась, что спит, и часто действительно засыпала. Чужие мамы предлагали: «Девочка, хочешь печенья? Бери-бери, не стесняйся!» Ника мотала головой: спасибо, ко мне сегодня мама придёт. Однажды проснувшись, увидела на своей тумбочке большой апельсин, яркая рыжая кожа была вся в крупных порах, как нос у завуча. Апельсин манил, его очень хотелось съесть, но стыд удержал: подумают, что я сирота.

…Мать с фотографии улыбалась своему «Сергею». Похоже, это начало шестидесятых, у неё не такая короткая стрижка, как позднее. То платье Ника отлично помнила: нежно-серого цвета, реглан делает плечи хрупкими, на шее чёрные бусы. Алик совсем маленький был, ещё не ходил в садик. Утром отец отводил его к нянькам.

«Он у вас слабенький, лучше бы в домашних условиях», — покачала головой врач, когда мать пришла за справкой для яслей. Алик в детстве часто простуживался и долго кашлял. И мать, спешившая вернуться на работу, кинулась искать няньку. Нашла не она, а тётя Лена, причём сразу двух. «Не было ни гроша, да вдруг алтын, — озадачилась мать. — Мы не можем платить обеим. И зачем ему две?»

Других, однако, не нашлось, а плата была весьма скромной. Няньками стали две седые старухи, по виду сёстры.

Старухи жили на соседней улице в одном из домов, стоявших параллельно друг другу. Чтобы попасть к ним, нужно было пройти анфиладой дворов и подняться на четвёртый этаж. Алик уже ходил, и Ника приводила его домой. Главной была Марта: лет семидесяти, тощая и прямая как карандаш, со строгим безгубым лицом и белыми волосами, стянутыми в мелкий клубочек на затылке; поверх платья всегда носила серый фартук. Вторая старуха, на вид немногим младше, оказалась дочерью Марты. В её лице не было строгости, только испуг и насторожённость; она не сводила боязливого взгляда с матери, которая называла её Манькой. «Сердится», — подумала Ника. «Манька!» — скомандовала старшая, и та поспешно двинулась в другую комнату, откуда вынесла узелок с Аликовой одеждой. Она ходила, сильно припадая на ногу в безобразном высоком башмаке. Братишка держал «Маньку» за руку — крупную, со страшными выпирающими суставами. Марта за что-то ругала её на незнакомом шершавом языке. Та смотрела виновато, крепко сжимая ручку малыша. Серое мешковатое платье, тусклая алюминиевая седина; густые волосы ровно подстрижены и держались круглой гребёнкой. Нике было так её жаль, что защемило в груди. «Вот уйдём, и Манька выскажет ей всё что думает». Она взяла за руку братишку и попрощалась.

Маня никогда не возражала матери, да и вообще никому — она была немой от рождения. Что не помешало ей привязаться к чужому малышу, самозабвенно нянчить его, таскать на руках и тайком от Марты стирать его мокрые штанишки. Заговорщицки приложив ко рту кривой палец, она совала Нике влажный свёрток и тыча себя в грудь, кивала: чистое, мол. Когда постирать не удавалось, она виновато мычала и мотала головой.

Лидия пришла в ужас: «Немая?! Чему ребёнок у неё научится, мычать?» — «Ой, да ладно тебе, — успокаивала тётя Лена, — вторая-то говорящая».

Алик отлично понимал все оттенки нянькиного мычания. Вторая старуха, хоть и «говорящая», никакого участия в Алике не принимала. Мать иногда передавала деньги с Никой; старуха заботливо разглаживала купюры и бросив острый взгляд на «Маньку», прятала в глубокий карман вечного фартука.

Крепко сбитая, широкоплечая Маня совсем не походила на мать — и слушалась каждого её слова, боясь рассердить. Она была для Марты дочерью, прислугой за всё, козлом отпущения — и надёжным источником скромного дохода. Нянчила чужих детей, ходила за продуктами, ковыляя на жутком своём башмаке вверх-вниз по лестнице, варила, стирала… Как она относилась к другим ребятишкам, до или после брата, Ника не знала; Алика же полюбила без памяти. Малыш легко заболевал, и вначале Лидия брала больничный. Алик плакал, звал Маню. Мать сдалась: его стали отправлять к старухам, объяснив, когда давать лекарства, что Маня благоговейно и выполняла.

…Много позднее Вероника пробовала осмыслить жизнь этих двух женщин. Искажённый смысл библейских имён осознала не сразу. Мария, которая должна была бы избрать «благую» часть, заботилась о земном, насущном, ибо мать взвалила на неё все заботы Марте же досталось — или осталось? — самое что ни на есть тленное: деньги, прах.

Обе по воскресеньям ходили в костёл. Маня не могла молиться, как остальные прихожане, но вытянув голову, внимала словам ксендза, как и святая тёзка её не могла не слышать Манину бессловесную и потому особенно страстную молитву.

Почему Марта не научила дочь, обладающую нормальным слухом, говорить, а вместо этого навсегда сделала своей рабой? Или немота явилась результатом болезни, травмы? Чем была вызвана Манина хромота и почему, несмотря на муку каждого шага, мать заставляла её стоять в очередях и таскать тяжёлые сетки? Сама Марта прекрасно слышала — и вместе с тем была беспросветно, необратимо глуха той особой душевной глухотой, которая растёт из недоброты и чёрствости. Дочь она явно не любила, часто шпыняла, а то стукала по лбу твёрдыми костяшками пальцев, не стесняясь Никиного присутствия. Была ли Маня нежеланным ребёнком или Марта тяготилась её уродством, стыдилась её? — Бог весть.

Алика нянька обожала и два лета провела с ними на даче. Для неё раздобыли старый бугристый топчан, задвинули в угол комнаты со скошенным потолком, и поначалу старуха, вставая, стукалась головой. Она возилась с Аликом, играла, укладывала спать, протяжно мыча подобие колыбельной. Лидия впадала от этого в оторопь и громко кричала: «Не надо, не надо, отдыхайте; я сама!» Обращаясь к Мане все кроме Ники с Аликом, говорили очень громко. Отец, по обыкновению, пропадал в командировке — уж этот Ужгород! — иногда приезжал, искоса посматривал на няньку, стараясь не встречаться глазами. Братишка жался к старухе, мгновенно затихал у неё на руках. Лидия ворчала: «Вконец избаловала ребёнка, скорее бы в садик», но обойтись без Мани не могла. Старуха варила простую овсянку как никто, приучила Алика съедать всю кашу, и сама, кажется, только ею и питалась. Каша и впрямь получалась изумительно вкусной. Марта потребовала было, чтобы дочь приезжала по воскресеньям домой: костёл — это святое. Лидия объяснила, что провожать Маню на электричку, как и встречать потом на станции, некому. Старуха, прикинув что-то в уме, твёрдо потребовала прибавки. «Милое дело: живёт на всём готовом, и мы же ещё плати́!» — возмущалась Лидия, легко забыв, что нянька работала без выходных. «Сверхурочные», — хмыкнул отец.