Едукарь - Коллектив авторов

— Ответ неверный. — Щелчок, гудок. Олежка отключился.

Блин, я забыл разницу во времени с Гринвичем! У меня из подмышки вывалился учебник физики, раскрылся посредине. Я глянул название параграфа, перелистнул... Телефон зазвонил опять.

— Эдик, привет! Ты что делаешь? — Сырбачева, ее только мне не хватало.

— Физику решаю.

— А я в библиотеке новую книжку взяла…

— Ну, молодец. Мне телефон нужен, родители должны звонить.

— А, ну я сейчас приду! — Вика отключилась.

Я осторожно положил трубку на телефон и сжал в руках Олежкин учебник физики. Красный, красный, красный — о, блин! (демон?) кто покрасил его? Что случилось с моим другом? Что за дурацкие звонки?

И я верю, что он действительно где-то на Луне, меряет секундами оставшийся воздух — и Шаттл вот-вот улетит с другой стороны Луны...

Как это случилось? Не знаю. Знаю, что Мефодий сказал правду — я чернокнижник и дела мои черны.

Я бросил «Физику» на стол. Медленно повернулся к окну, продолжая уголком глаза следить за учебником. Почему? Я что, ждал, что книжка запрыгает по столу или взлетит на воздух? Или просто возьмет — и исчезнет, как будто ничего и не было? Не знаю.

Я высыпал на стол содержимое Олежкиного портфеля и прищурился, так, что контуры предметов стали размываться. День клонился к вечеру. Я прищурился еще сильнее — и вокруг предметов появился зеленоватый контур, аура. У всего есть своя аура, я про это читал. Вот только раньше не видел сам. Зеленый контур отчертил шторы и стол и все, что на нем. В окне над столом белый шарик солнца застрял в нижних ветках дерева. И вдруг я заметил, что не у всех книг контур зеленый. Контур учебника физики горел черным — и стал чернее, когда я на него посмотрел. И тут книга распахнулась. Зашуршала бумага, будто ветер подхватил... над книгой взметнулось черное пламя. Я распахнул глаза. Пламя не исчезло. Оно тянулось вверх, пританцовывая, разгораясь, разрастаясь, вот-вот перепрыгнет на другие учебники.

Я рванул дверь на балкон, притащил из кухни спички и начал чиркать, поджигать страницы прямо на снегу за балконной дверью. Рвать учебник рука не поднималась, — а вот жечь — замилую душу! Учебник никак не разгорался. Я метался по комнатам, прислушивался к телефону, рвал какие-то билеты, найденные в карманах... конечно, этого оказалось мало. Вытряхнул свои тетрадки и начал рвать из них листы. Пламя наконец вспыхнуло и красный учебник физики с распростертыми страницами весело затрещал, расцвел лепестками настоящего пламени, чернея и рассыпаясь в пепел на глазах.

И тут снова зазвонил телефон.

— Эдик, это Олег! Я тут, я что хотел сказать... мой портфель у тебя?

— А ты где?

— Я... ну, я, в общем, в спортзале уснул нечаянно...

— Ты уверен?

— Что нечаянно?

— Что уснул...

— Эдя... а мой портфель?

— Заходи.

Я положил трубку и привалился к стене.

Потом отвалился от стены и включил на полную громкость «Войну миров» Джеффа Уэйна. О, как я скакал! Как я орал! Мама обязательно вспомнила бы наших с папой диких предков — поэтому я никогда при ней не буду скакать! Но сейчас!

Еле слышно пробубнил дверной звонок. Я распахнул дверь и кинулся обнимать Олега. Он таким меня никогда не видел.

И вот я кружу моего друга по комнате, с него шапка слетела, шарф на морду наехал — а я кружу и хохочу.

Олег постепенно начал оживать и подергиваться, пытаясь вырваться. И замер, уставившись в одну точку. Я проследил за его взглядом — в прихожей топталась Сырбачева.

— О, Вика! Какими судьбами?! Садитесь, я вам чай сделаю! — выпустил на свободу Подчебучку, сделал потише музыку и умчался в кухню, — настоящий шаманский чай с имбирем! Ууууу!

Когда я вернулся, неся поднос с чаем, печеньем и чем-положено, Олег играл с моей коллекцией значков, украшая ими себя, словно чешуей. Вика читала книжку. Олег приговаривал:

— Диаметр одного значка равен... двадцать миллиметров. Площадь одного значка равна... два пи-эр в квадрате... площадь Подчебучина равна... итого, для полной брони...

— Олег, а давай ты для разнообразия что-нибудь почитаешь! — Я взял с полки «Крокодила Гену» и вырвал у Олега коробку со значками.

Он послушно раскрыл книгу и сел на пол, спиной к дивану.

Я подошел с подносом к Вике сбоку, заглянуть на обложку — черная. Черную книгу читала Вика.

— Что читаем? — я осторожно поставил поднос на стол.

Вика оторвалась от книги, посмотрела на меня прозрачным взором:

— Тут про литературоведение. Не думала, что тебя такие книжки интересуют.

— Ааа... где ты ее нашла?

Вика качнула головой в сторону балкона:

— Дверь распахнулась, балкон, оказывается, не заперт был. А там книжка. Грязненькая. Но ничего, я ее почищу и подклею. А послезавтра верну.

— Извини, Сырбачева. Не получится вернуть.

Я стоял спокойно рядом, а тут резко схватил книгу и выдернул у Вики из рук.

— Ты чего? — у нее глаза распахнулись на пол-лица.

— Да ничего. Я ее сам еще не прочитал. А вообще эта книжка моего деда. А он не терпит вмешательства посторонних в наши внутренние дела.

Олег забормотал:

— Апельсины являются основой экспорта Кампанде... В одном ящике двадцать килограмм апельсинов... корабль из Кампанде в Туапсе плывет девять суток... Пограничный контроль... Растаможка... как они Чебурашку пропустили? — Чебурашка спал. Тысяча тонн апельсинов разгружаются и грузятся в рефрижераторные вагоны... трое суток. Итого до Москвы шестнадцать суток минимум. А если вагонов нету? Восемнадцать. За сутки Чебурашка съедает... спит в уголке ящика... там бумажки... сколько же он какает?

— Ага! Вся компания в сборе.

Мы, все трое, обалдело уставились на входную дверь. Она была распахнута настежь, сквозняк пролетел по дому, вырвался за балконную дверь, вернулся с горстями снега и принялся издевательски закидывать нас. В проеме входной двери возвышался Мефодий Маркович собственной персоной.

— Когда впервые начали появляться черные книги, никому и в голову не приходило связать их с кострами святой инквизиции... А ведь именно предательство книг, сожжение порождает эту особую субстанцию, наделенную волей и желаниями. Отдайте мне книгу, Эдуард! В ваших руках — это зло в чистом виде.

Он шагнул в зал и протянул руку, чтобы вырвать у меня книгу. Жилы у него на запястье вздулись, и я вдруг впервые подумал: «А ведь ему много лет». И отступил к окну.

— Наш век — время беспрецедентного предательства в отношении книг... их хранят в сараях, выбрасывают на помойки, жгут... из книг выпиливают безделушки — как из особой породы древесины!... их не читают.

Мефодий подбирался ко мне, а я все отступал, кружа по комнате вокруг стола под музыку «Войны миров».

— Если бы не такие писатели, как Минор Ласточкин, — мир уже давно погряз бы в пучине войн и пожаров... к счастью, его книги, сгорая, превращаются в простой пепел без капли черной горечи — так он служит делу спасения мира...

Я заметил какое-то движение и скосил глаз на Сырбачеву. Она держала на коленях какую-то книгу и быстро-быстро листала ее — одними кончиками пальцев.

— Отдай мне книгу, малыш... Я тысячу лет не сплю ночей, жду ученика... но тебе еще рано... — Мефодий покачнулся, мягко оседая и удивленно глядя на Вику. Клюнул носом в ее сторону, запнувшись на ходу, и обрушился на пол, роняя журнальный столик и торшер. Зазвенели осколки хрусталя, запрыгали во все стороны.

Огромная фигура, распластавшись, заняла все свободное пространство в зале. Я перескочил через торшер, склонился над библиотекарем:

— Мефодий Маркович! Вам плохо?

Его глаза были закрыты, я нерешительно коснулся воротника пальто. Огромная ручища схватила мое запястье — какие у него огромные худые руки! — и Мефодий просипел:

— Эдуард, что... не трогай черную книгу... не... нельзя, но я... не успел... ты, надо читать, я...