Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич

После того, как он исчез, дух его еще не скоро простыл, вдруг обнаруживаясь в складках небрежно сброшенного платья, в нежданно погасшей люстре, в заметках на полях Авла Гелия… Но ничто не вечно, дух пошел на убыль, отступил в дальние комнаты, забился в щели и уже никто не мог вспомнить, в какой момент о нем окончательно забыли.

12

С гостями всегда: хоть стой, хоть падай. Подхожу к столовой и слышу: «Фигляр», «каверзник», «изменщик», «лизоблюд», «опричник от слова “опричь”»… Ясно, о ком речь. Гостей ни минуты нельзя оставлять без присмотра. Они слишком торопятся проникнуть в суть дома, им не терпится с ним разобраться. Они готовы перевернуть дом вверх дном в надежде найти припрятанный хозяевами труп или хотя бы скелет. Предоставленные себе, они несносны. Держаться подальше — это не про них. Оставлять двери открытыми — вот первый закон гостеприимства. Я вошел. Все замолчали, но никто не посмотрел в мою сторону. Лиза и Степан не успевали таскать из кухни нехитрую снедь. Я громко, поверх пригнувшихся к тарелкам голов спросил, не видел ли кто-нибудь Клару, мою, если кто не знает или запамятовал, жену. Юноша с козлиной бородкой пискнул, что да, видел в щелку, как Клара принимает ванну, но это было на прошлой неделе. И тут прорвало. У каждого нашлось, что вспомнить. Тот застал ее в ресторане с длинноволосым субъектом, говорившим нараспев. Этот встретил ее на бульваре, она ходила взад-вперед, поглядывая на часы. Те вместе с ней стояли в очереди к ухогорлонос…

В этот момент в дверях, распахнутых в сад, появилась Клара в бледном платье, точно столб дыма. Но гости по инерции продолжали сыпать:

«Я застал ее на кладбище, высаживающей цветы на свежей могиле».

«В магазине она примеряла корсет, надо сказать, весьма оригинальной конструкции».

«Ее машина проехала на красный свет».

«Играла в рулетку, ставя на зеро».

«Плавала в бассейне».

Еще минута, и они бы договорились до Лысой горы.

«Цыц!» — грянуло из столба дыма, и все разом смолкло.

Клара переступила порог, клубясь. Гости побросали вилки, ножи и кинулись врассыпную, опрокидывая на бегу стулья. Супруги остались одни. Смерив взглядом длинный стол, представлявший образчик батальной живописи, Клара поднесла к носу миску с остатками желтосерой жижи. Лицо сжалось в гримаску:

«Фи! Как они такое едят?»

Она присела боком в конце стола, закинув ногу на ногу так, что длинный подол дымчато раздвинулся, открывая зависшую туфельку.

«Я думала, ты в саду», — сказала Клара, не глядя на меня.

«Меня там нет».

«А жаль, я думала, ты там», — повторила она.

«У меня слишком много дел в доме».

«Опять письмо?»

«Кроме писем дел невпроворот. Руки не доходят. Дом требует неусыпного внимания. Недоглядишь, проспишь — все пойдет наперекосяк».

«Что в этом плохого?»

Я задумался.

«Ничего плохого, ничего хорошего… Когда все идет своим чередом, то есть вкривь и вкось, жизнь перестает выражать смерть и наоборот. Сплошь несоответствия. Получается, как Бог на душу положит, тяп-ляп. Без насилия с моей стороны наш дом давно бы уже превратился в картонную коробку».

«А гости?»

«Что гости?» — удивился я.

Клара махнула рукой в сторону обезображенного стола:

«Едят, пьют, судачат…»

Я посмотрел на нее с недоумением: что она хочет этим сказать? Она молчала, точно ждала от меня завершения невысказанной мысли. Но была ли то мысль? Или образ, замкнувший уста? Детское воспоминание, которое пыталась она освободить от забвения, сон, настигший в саду, под яблоней… Как бы я хотел поверить в ее непричастность!

Я знаю, что гости, даже самые завалящие, слетаются, сползаются на Клару, но меня это не смущает. Я — ее продолжение, деталь. На мою долю выпало сводить, разводить, занимать, выпроваживать, черная работа, которую никто не замечает и не должен замечать. Хотя она не раз говорила мне, что предпочла бы обслуживать мясников в провинциальном борделе или вращать колесо фальшивомонетчиков, я вижу, что своенравная свора ей не неприятна. Она никого не оставит своим вниманием. Она раздает гостям подарки по любому поводу и без повода: кому даст брелок для ключей, кому перчатку со своей руки или чулок со своей ноги, колоду карт, книжку с картинками… Ее хватает на всех. И только потому, что я не все, мне удается сохранять ледяное спокойствие, глядя, как она одаряет очередного нахлебника моими ботинками, которым сносу не было. Когда за ужином почти все в сборе, она, не проронив ни слова, умеет повернуть разговор в сторону добра и красоты. Клара — царица реклам, кромсающих историю на эпизоды гигиены и пищеварения. Гость липнет к ней как к липкой ленте. Я же только скромный механик, умасливатель, настройщик. Извиняюсь, писец. Не верю везению, препоручаю случаю, охочусь за привидениями, которым несть числа, цитирую. Но пока я не стал гостем в собственном доме, я буду отстаивать свое право на ночь, на спаренный сон. Без боя тьмы не отдам.

13

Пора вразрез. Остаться собой — значит остаться в прошлом, там, где меня нет и кто-то другой носит напоминающую меня личину: глаза навзрыд, надраенная лысина, вислые усики. Самосохранение — сход двойников. Нет, я не тот, за кого себя принимаю. Мне невесело в этом коллективе. Рвусь из кожи вон. Посмотрите на меня повнимательней — надеюсь, вы меня не узнали. Я говорю на языке несходства и несоответствий. Всегда последний. Для этого нужна женщина — чтобы не расстроиться, воплощая образ. Невеста, хватающая жениха за причинное место. Не устаю повторяться, но это не одно и то же. Лицо, размазанное по стене. Душа, сошедшая с рельс. Дом стоит на своем: лестница, дверь. Свет медленно гаснет, натыкаюсь на предметы вожделения. Не здесь, там. Выгодное вложение капитала в капитель (символ того-сего). И если я скажу, что это ничего не значит, никто не поверит и «никто» будет прав, как всегда. Авось сойду за умного.

«Гони их в шею!» — советовал мне Лаврецкий, сам, кстати, большой любитель засидеться до первых петухов.

«Ну нет, я не настолько глуп, чтобы пренебрегать законами гостеприимства».

Лаврецкий привел одну из своих невольниц, которая заученно улыбалась, а потом сидела одна у окна и медленно курила. Ее звали Катя, Катенька…

«А для меня можешь сделать шпагат?»

Потупившись:

«Да, конечно».

«А сыграть на рояле?»

Согласна на все. В кухне я достал из холодильника арбуз и, сбросив ножом косточки, передал ей полумесяц и глядел, как розовые капли стекают по ее подбородку. Рассказала, что продала себя — от скуки, от разочарования. (Два самых распространенных мотива принятия решений.)

«Меня никто не любил!»

Я не поверил.

«Ну хорошо, были конечно приятели, которые клялись мне в любви, были и такие, которым я верила на слово, но уже через несколько дней я понимала, что это не та любовь, которая удержит меня в жизни, тянущей к смерти. Я хотела покончить с собой и, не откладывая, вкусить блаженства. Что там — блаженство, я ни тогда, ни сейчас не сомневаюсь. Потом мне на глаза попало объявление, я позвонила, и мне уже ничего не нужно было решать, все пошло само собой, по накатанной».

«А страшно не было?»

«Конечно, мне и сейчас страшно, но страх — чувство, более отвечающее потребности тела, чем любовь».

Ей нравилось рассказывать, не остановить — о правилах, о ритуалах, к которым невозможно привыкнуть. То, как она легко говорила, даже с какой-то гордостью…

«И ни разу не пожалела?»

«Жалела, и не раз. Бывало, сидишь одна на цепи, ошейник жмет, тело саднит, за окном голоса проходящих людей, смех, проезжают машины… Я несколько раз сбегала, и каждый раз возвращалась, зная, какие наказания ждут за побег…»

Ее рассказы будили запредельный, метафизический трепет, ощущение божественной тайны, какой-то грусти. Легко понять то, что понятно, но как понять то, что не укладывается в понятия, что вообще ни во что не укладывается?