Вскормленная - Бродер Мелисса

– Есть на Фэрфакс кошерный китайский ресторан, где делают классные майтаи. «Золотой дракон». Бывала там?

Я отрицательно мотнула головой. Попыталась себе вообразить, каково это – быть ею: есть и пить все, что на шведском столе попадется. Вот интересно, ест ли она яичные роллы, луковые блины, всю эту прелестную жареную гадость. Наверняка ест.

– А ты пьешь? – спросила она.

– Более чем, – сказала я, хотя на самом деле не пью, потому что не хочу лишние калории поглощать.

– Мне нравится пить, – сказала она задумчиво. – Особенно с родными напиваться дома. Нас восемь человек, шестеро детей. Это весело.

Вот никогда не думала, что ортодоксальный иудаизм – это весело. Всегда думала, что там сексизм и правила.

– Звучит забавно, – отозвалась я.

– Да полная mishigas^[9]. – Она засмеялась, снова выпустила дерево дыма. – А ты со своими родными общаешься? Глава тринадцатая

На тринадцатый день детокса позвонил отец.

– Чему обязана такой радостью? – спросила я.

Я стояла в ванной, с мокрыми волосами, только что под душем поглотив завтрак-один.

– Рэйчел, я не знаю, что это за «детокс» такой, но матери лучше позвони немедленно.

Уж если она отца к этому припахала, значит, она в полном отчаянии.

– Скажи ей, что у меня все хорошо, – говорю я.

– Я рад, что у тебя все хорошо, но дело не в этом. А в том, что она теперь каждый день звонит мне, и я все это должен слышать.

Вызывать недовольство отца – это для меня неприятно. Он редко выражал неодобрение чему бы то ни было. Когда родители были вместе, он никогда с матерью не спорил насчет того, как она командует моим питанием. Он вместо этого водил меня украдкой по забегаловкам фастфуда в компенсацию. Когда они развелись, он женился на керамистке по имени Кристина (не еврейке), и они переехали в Беркширс. Я с тех пор его видела несколько раз в году, но серьезных проблем из-за отсутствия папочки не было. Пусть он уехал, но я хотя бы понимала свое положение.

Когда он приезжал в город на мой день рождения или на хануку, мы целый день проводили в удовольствиях. Ходили куда-нибудь обедать и ужинать: в дайнер и китайский ресторан, или сельский ресторан в настоящем амбаре, где подавали тарелку за тарелкой шпината в сливках, кукурузы в сливках, вафли. А потом шли в кондитерский магазин и в «Севен-илевен»^[10] нагрузить меня пакетами запрещенной быстрой еды. Мать мне давала двадцать четыре часа хранить все это богатство, а потом все выбрасывала. Хотела бы я, чтобы можно было это сокровище спрятать, но она всегда делала полную инвентаризацию, когда я переступала порог. Единственный раз, когда я пожалела, что отца со мной нет, было на мой десятый день рождения. Он отвез меня домой, я переоделась в пижаму и спустилась в кухню поесть запрещенного. У меня еще 23 часа оставалось на это, и я была твердо намерена съесть все, что смогу.

Копаясь в пакете из «Севен-илевен», я нашла коробку, которую не видела, как он покупал. Такой пакет, где разные мешочки чипсов: читос, доритос, претцели. А на коробке большими красными и черными буквами напечатано: «Ассорти».

Что это такое? Казалось, он выбрал для меня специальную, секретную коробку. Пока я возилась с автоматом напитков, он, видимо, обследовал полки, роняя очки с носа, разбираясь и думая: Что же тут Рэйчел действительно понравится?

Вдруг его отцовские глаза это заметили: коробка «ассорти». Может быть, он даже вслух прошептал: «„Ассорти“ – да, это ей действительно будет в радость».

– «Ассорти», «ассорти», – говорила я, стоя в кухне, ела и плакала.

Очень красиво это слово для меня звучало. И губительно.

– Рэйчел, меня слышно? Ты меня на громкую связь поставила? – спрашивал отец.

– Да, прости.

Вода капала с волос на дисплей, и я знала, что смахивание экрана еще долго работать не будет.

– Пожалуйста, поговори с ней, – сказал он. – В виде личного мне одолжения. Ради меня.

– Не могу, – ответила я. – Хватит скобяных лавок.

– Чего? – переспросил он.

– Ничего, проехали.

Я глянула в зеркало на свое мокрое лицо. Оно действительно начинает меня сильнее раздражать? У шеи такой вид, будто она потолстела как-то.

– Мне тоже это нелегко, – добавила я.

– Так тогда…

– Нет, послушай. Если тебе от чего-то плохо, это еще не значит, что это неправильно.

– Хм, – отозвался отец. – И кто это сказал? Бенджамин Франклин?

Глава четырнадцатая

Случилось огромное чудо: Адив вернулся.

– Шалом! – крикнула я, увидев его за прилавком.

– Шалом, – отозвался он со смущенным видом.

Я уверена, что никогда ни один клиент не был так рад видеть возвращение Адива. Это был мой горящий куст, мой Ной, мой ковчег и мой голубь. Мне снова положено быть капитаном моего пустынного царства: никаких больше избытков – общения или йогурта.

Мне было интересно, каковы его впечатления от Израиля и каковы его взгляды. Но заказ и подача еды казались не слишком подходящим временем для вопроса: «А что ты думаешь про решение „два государства“?»

– Мне чизкейк, – сказала я, опустив все рассуждения по территориальным спорам.

Тут из глубины вынырнула Мириам.

– Привет, Рэйчел! – улыбнулась она и жестом показала Адиву, что меня обслужит сама.

– А, привет, – ответила я.

– Сделай доброе дело, пойди там вафельные рожки распакуй, – попросила она Адива.

Тот послушался. А Мириам взяла стаканчик на 16 унций и потянула рычаг машины.

Йогурт начал восхождение, клубясь и закручиваясь, дошел до края, преодолел его, войдя в рискованную зону над ним. Но преодолел и ее, воспаряя к новым, немыслимым высотам, выходя на уровень, до которого было много миль, когда он начинал. Даже для манеры Мириам это было абсурдно.

– Я тебе хочу добавить бесплатный топинг, – сказала она мне. – Потому что в последний раз йогурт тебе не понравился.

– Ничего страшного, – возразила я. – Топинга мне не надо.

– Да ладно. Должно же быть что-то, что тебе нравится. Как тебе блестки? Я только чуть-чуть припудрю.

– Радужные, – сказала я машинально и тут же подумала: «ой, блин!»

Глядя, как она зачерпывает блестки, я заметила впервые, что ногти у нее красивые: гладкие, овальные, аккуратно подстриженные. Она их не обкусывает, как я, – навязчивая привычка, начавшаяся в детстве, чтобы рот занять. Сейчас я стала красить ногти в красный, чтобы помешать себе, но в результате сгрызаю и лак – сплевывая алые чешуйки. Когда Мириам поставила йогурт передо мной, каждый дюйм этого колоссального пика был покрыт радужными блестками. Это было величавое, цельное сооружение, казалось, что сам йогурт стал радугой: никак было не разделить десерт и топинг. Так красиво это смотрелось, что у меня возникла на миг мысль: может, так должно быть всегда?

Я уставилась на скульптурный шедевр у себя в руке, и мне хотелось его коснуться губами, поцеловать, целоваться взасос, языком и губами изучить, какова эта мелкая текстура. Просто от ощущения в руке этого стакана меня отбросило воспоминанием к блесткам далекого прошлого. Я вспомнила, что эти крошки делаются из мелких кусочков сухой глазури, а ты их растворяешь во рту, рассасываешь, чтобы они снова стали мягкой глазурью, завершив один и великих жизненных циклов трансформации.

– Видишь? – сказала Мириам. – Топинг все любят.

Я улыбнулась ей, ощущая в груди слабость, а потом, будто вынужденная сверхъестественной силой, поднесла эту божественную гору ко рту, лизнула ее, откусила.

– Ммммм! – выговорила я с набитым ртом. – Спасибо!

И закрыла глаза. Крошки так великолепны, они тают на языке, и глотка просит, чтобы они прошли в нее. «Что тут плохого? Ну что тут плохого? – говорит она. – Ну почему так плохо просто проглотить?»

Конечно, я-то знаю, что тут плохого. Крошки обсыпки заряжены сахаром, и никак не узнаешь, сколько их в каждом конкретном глотке. Один кусочек, потом другой, а количество калорий подсчитать невозможно.