Торстен Юнссон
Конвой
Thorsten Jonsson
Konvoj
roman
Albert Bonniers Forlag
1947
Перевела со шведского Елизавета Голубева
На обложке фрагмент картины Нильса Сковгора «Сильное волнение у западного побережья Ютландии» (1894)
© Thorsten Jonsson
© Е. А. Голубева, перевод, 2026
© Клим Гречка, оформление обложки, 2026
© Издательство Ивана Лимбаха, 2026
* * *
В шведской литературе ХХ века Торстен Юнссон был и остается явлением уникальным.
Роберт Эриксон, Tidningen Kulturen
<Юнссон> повсюду искал осязаемое, объективное, «истинное».
Пер Улов Энквист
Обыкновенно Юнссон считается не просто hard-boiled, крутым, но и признанным мастером короткого рассказа. Без сомнения, так и есть, но «Конвой» — один из великих шведских романов ХХ века.
Магнус Эрикссон, Svenska Dagbladet
* * *
Конвой
Сетчатая дверь на разболтанном крючке осторожно стучит о косяк, когда поднимается ночной ветер. Дверь слева от меня, а свет стоящей передо мной керосиновой лампы отражается в окне. Комната наполнена коричневатой тишиной, а снаружи стрекочут цикады. В окне я вижу и свое отражение с красным карандашом в руке.
Окно выходит приблизительно на юго-восток, а под ним, в темноте, в паре сотен метров — покрытый кочками склон и редкий сосновый бор; затем начинается широкий песчаный пляж, у кромки воды становящийся таким ровным и твердым, что шаги не оставляют следов. Дальше — море, на несколько тысяч морских миль. Земли не встретишь примерно до того места, где заканчивается Венесуэла и начинается Британская Гвиана, если до этого не угодишь на какой-то из Антильских островов.
Я слышу волны; кровоток, пульсирующий много медленнее, чем наш. Неудивительно, что мы умираем так скоро; если посидеть неподвижно, и послушать великий ритм моря, и сравнить его с трепыхающимися скачками пульса, понимаешь, что это не может продолжаться долго. Я сижу, уперев кончики пальцев в виски, и ощущаю его, и слушаю, как возятся у сетчатой двери насекомые. Если прислушаться, слышно еще, как колышет траву ветер с Атлантики. Он занят этим днем и ночью.
Я только что был снаружи, и звезды стоя ли вверху такие совершенно ясные и белые, что я снова смог почувствовать их быстрое движение сквозь пространство, и наше движение тоже; и если бы морской ветер у меня в ушах и на коже не мешал своей осязаемостью, я смог бы вновь уловить безветренное движение, постоянно дышащее сквозь нас, — хотя мы так заняты другими вещами, что не замечаем этого.
Я не знаю названий звезд. Созвездия меня не интересуют; они только мешают нам заглянуть в космос и открыть его изменчивость, доступную свободному от образов взгляду.
Морской ветер продувал прохладой мою тонкую пижаму, и когда меня не слепил огонек сигареты, я мог разобрать в темноте легкие, размашистые движения сосен. Ветер в траве поднимался и стихал рядом со мной, изменчивый, как скрипка, на фоне прибоя с его тубой, виолончелью и литаврами и мелкой дробью пены на песке.
Я сделал несколько шагов, и из травы и стрекота цикад выскочил большущий дикий кролик. Взмыл внезапной сильной темной тенью из тишины, так что у меня перехватило дыхание. Мелькнул перед глазами, отскочив прочь, а потом я услышал, что он остановился, и представил, как он сидит в траве — мягкая округлая спинка и горячо, быстро бьющееся сердце, — а вокруг него молчит большой круг цикад. Я стоял неподвижно и ждал, и когда я забыл о нем, звезды опустились вновь. Они светили сквозь меня и наполняли грудную клетку, так что я чувствовал, как меня притягивает вверх, и знал, что если бы не ветер в траве и если бы я действительно захотел и это было бы мне нужно, это произошло бы.
Пока я стоял там, я увидел, как на юге загорелась звезда. Она блестела белым блеском, и это была именно звезда, высоко в небе.
Через некоторое время на востоке показалось что-то новое, свет, сверкавший низко над горизонтом и в отдалении, но цвет он имел отчетливо красный и медленно двигался вверх по прямой, становясь всё яснее. Постепенно он обрел голос, разбухший до рева, какой мог бы доноситься из львиного логова. Слева от него родился зеленый звездный близнец, и через несколько мгновений звезд, высыпавших на небосклон и двигавшихся ко мне, стало много: всё ближе, всё громче, так, что прибой умолк, и ветер в траве тоже. Их было шесть, примерно на высоте пятисот метров, и оцепенение спало с меня, я чуть не бросился в сосновую рощу; но когда я пошевелился и колено напомнило о себе, я очнулся и вспомнил, где я, и остался стоять, тяжело дыша и чувствуя, как пересохло нёбо.
Теперь я стоял посреди двора, и они пролетели прямо надо мной, быстрые истребители, неровным строем, но каждый с одинаковым треугольником красного, зеленого и белого. Они медленно удалялись к горизонту слева, рев затих, а потом, один за другим, они погасли. Я почувствовал, как высокая прохладная трава касается моих ног, и стоял, и смотрел на безмолвные нетронутые земли, обернутые в летнюю темноту, — и их не осветили пожары и не заволок запах гари.
Потом я пошел и сел на крыльцо, ощущая, как шевелится у ног трава и как прохладны под ногами камни. Я немного посидел так, закрыв глаза руками, и чувствовал, как прибой поднимается и опускается во мне, тяжело и мирно, методично, как поршень в цилиндре, омывая меня изнутри. Сидя так, я вдруг заметил, что трава передо мной неясно освещалась, когда ветер шевелил ее. Я отнял руки от лица и взглянул вверх, и наверху, где-то над берегом, сияла высоко в небе световая бомба. Ее беззвучное желто-белое свечение походило на ясное, спокойное горение стеариновой свечи и долго не гасло; теперь снова слышался рев самолетов, совершающих маневр и поражающих учебную цель. Я ожидал, что увижу светящиеся дуги, ведущие к этому опускающемуся огню, но было слишком далеко, и не успев достигнуть горизонта, он пожелтел и растворился в темноте.
Я встал и зашел в дом, и когда отпустил сетчатую дверь, она с грохотом за мной захлопнулась. Наощупь я осторожно добрался до керосиновой лампы, стоявшей на письменном столе и неясно вырисовывавшейся на фоне темноты окна, взялся за стекло, за широкое основание, и выкрутил его из скрипевшей, как гравий, резьбы, и взял в левую руку. Правой нащупал винт и немного выдвинул фитиль. Потом нашел в кармане пижамы спичку, чиркнул ею под столешницей, зажег фитиль и надел стекло: ослепительно. Меня мирно обступили покрытые олифой деревянные стены, по-летнему загорелые, а на большом открытом очаге из серых камней сушились сосновые ветки. Лестница в спальню наверху скрипела. Все это время я осознавал, как нежно-безмятежны мои действия и вещи вокруг меня, как тихо и медленно опускается теперь свет, падающий из окна моего кабинета на траву и кочки, хотя я и не видел этого, как окно кухни отбрасывает теплый коричневый отсвет на заросли вереска.
Я сел за стол и снял с большого пальца повязку. Днем там появилась сантиметровая ссадина, когда я ходил в сосновый бор вверх по склону наломать сухих веток, чтобы развести огонь и пожарить кусок меч-рыбы, который привез Эдди; ее вкуснее всего жарить на открытом огне, а снаружи во дворе есть маленький очаг из обожженных дочерна камней. Палец выглядел очень неплохо, хотя в нем еще немного дергало. Я нажал на ранку так, чтобы стало больно, и почувствовал глубокое удовлетворение от этой полученной естественным путем неопасной, незначительной, маленькой, плевой ранки.
