Ру. Эм - Тхюи Ким

Улицу за лицеем запрудили матери, тетки, женщины. Все два дня, пока проходил экзамен, кормилица исступленно перебирала пальцами бусины на своих четках. Было совершенно очевидно, что ни Господь, ни Будда не смогут откликнуться на молитвы всех, кто дожидался на тротуаре: их было в сто раз больше, чем мест в лицее. Поэтому кормилица взывала о помощи к душе Маи, которая знала все ответы на экзаменационные вопросы, поскольку сама в свое время прошла это испытание.

Когда имя Там появилось в списке зачисленных в лицей, кормилица окончательно уверилась в том, что Маи продолжает и с небес оберегать свою дочь.

ФРАНЦИЯ

ВОЗДЕЛЫВАЯ ВЬЕТНАМСКУЮ ЗЕМЛЮ, Франция бросила туда свое семя. И пустила крепкие корни — вьетнамцы и по сей день используют в обиходе добрую сотню французских слов, сами того не сознавая:

Все эти слова вписаны во вьетнамскую повседневность. Взамен французы-колонизаторы обзавелись рядом вьетнамских слов. Их они произносили по законам своего языка, а порой еще и насыщали вторым, новым смыслом. «Con gái», например, теперь значило не просто «девочка», но еще и «проститутка». Прежде всего проститутка. Только проститутка.

После рождения Там Александр никогда больше не произносил слова «con gái», хотя она и была девочкой. Потому что она была его собственной, его родной девочкой.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В САЙГОНЕ

В ПАМЯТЬ о любви между Маи и Александром кормилица перебралась в Сайгон, чтобы заботиться о Там как мать, вернее, вместо матери. Каждый день после уроков она готовила Там стакан свежего сока со льдом. Другие стали ей подражать, полагая, что именно благодаря витаминам из rau má девочка и получает отличные оценки. А кормилице напиток из сока сахарного тростника нравился именно из-за слова «ма», означающего маму. Ей хотелось, чтобы Там ежедневно слышала слово «ма». Обряд этот выполнялся неукоснительно по ходу всего первого года ее обучения в лицее. Золотые слитки продавали по мере необходимости — начиная с оплаты аренды дряхлой халупы два метра на пять, затиснутой между двумя новыми зданиями, и заканчивая баночками фиолетовых чернил, а ведь были еще и нижнее белье, и четыре закалки, которыми Там скрепляла на уроках свои прекрасные волосы.

Оставшиеся слитки кормилица держала в двух карманах из двойного слоя материи, подшитых к белой хлопковой блузке, — ее она носила под другой блузкой, с длинными рукавами: когда-то блузка была цвета красного вина, но выцвела на солнце. Накрыв голову старой конической панамой, кормилица проскальзывала на улицах мимо воров, злодеев и зевак — этакая тень без души, без истории. Без нее городские волки сожрали бы Там с потрохами. Хоть девочка и носила белую школьную форму, такую же, как и все лицеистки, хотя и заплетала волосы в две косы, как почти все школьницы ее возраста, сияние ее кожи ослепляло даже самый пресыщенный взор. По счастью, Там ходила, развернув плечи, и это отпугивало тех, кто привык к традиционной красоте, предписывавшей женщинам скромность. Эпоха за эпохой поэты воспевали грацию опущенных плеч. Мода за модой создатели вьетнамской туники настойчиво использовали рукав реглан, который выкраивается из одного куска ткани от шеи до подмышки, скрадывая форму плеч. В результате чужакам сложно было оценить силу плеч, легко державших тяжелое коромысло, равно годившихся для переноски кастрюль и кирпичей на рынок, не говоря уж о стекле и металле от снарядов для сдачи в утиль.

Никто бы и не заподозрил, что кормилица Там способна поднять пять дюжин початков кукурузы в одной корзине и печурку для их обжаривания в другой. Початки она предлагала прохожим в двух видах: вареные и жареные, с соусом из зеленого лука. В часы уроков она ходила со своим товаром по кварталу, после окончания занятий — никогда. Если не удавалось все распродать, остатки она раздавала местным нищенкам.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В МАЙ-ЛЭ

НА ВРЕМЯ школьных каникул кормилица решила вместе с Там вернуться в Май-Лэ — отпраздновать рождение первенца у своего сына и появление у нее невестки. Там решила в качестве подарков прихватить с собой два вида футболок и различные шорты, а кормилица — коробочку талька, детскую бутылочку, шляпку и тоненькую золотую цепочку с красивой подвеской. По прибытии кормилица с помощью соседок приготовила воистину королевский пир: ее внуку как раз исполнился месяц, а это важнейшая дата для новорожденного, момент его вступления в настоящий мир. Кормилица задремала, опьяненная запахом детской кожи, который долго вдыхала. Там по привычке пристроилась с ней рядом, на краешке бамбуковой кровати.

Обычно кормилица просыпалась с первым светом зари. Но на следующий день после праздника она от усталости пролежала в кровати до самого появления вертолетов над рисовым полем — этакое нашествие насекомых. Крестьяне боялись солдат не из-за гранат и винтовок, сильнее всего пугала их непредсказуемость. Но поскольку в деревне уже привыкли к внезапному появлению патрулей, соседи продолжали спокойно завтракать, подруга детства кормилицы отправилась на прогулку, местный мудрец, лежа в гамаке, декламировал стихотворение, а дети в надежде на шоколадки, карандаши и конфеты бросились навстречу тем военным, которые пришли пешком. Никто не мог предугадать, что солдаты откроют по хижинам огонь, причем будут с одинаковым усердием стрелять и по курицам, и по людям.

Вечером Там легла спать ребенком, наутро проснулась сиротой. При виде умолкших взрослых с отрезанными языками на нее напал нервический смех. За четыре часа ее длинные девичьи косы расплелись сами собой, пока она рассматривала черепа со снятыми скальпами.

TAKE CARE OF THEM [33]

ЕСЛИ БЫ КТО СПРОСИЛ мнение кормилицы, она бы предпочла умереть одновременно со свиноматкой и вместо соседки — только бы не видеть, как насилуют ее девочек. Пока она молила агрессоров не взламывать двери в тела Там и своей невестки, не кромсать их перочинным ножом, как то делали их братья по оружию, она уголком глаза подметила, что какой-то солдат спрятался за стогом соломы и пустил себе пулю в ногу. Товарищи его подумали, что он взревел из-за полученной раны, но она-то знала, что он взревел раньше, куда раньше, спрятав голову между ляжками. Целых четыре часа она смотрела, как жители деревни сгорали живьем в своих подземных убежищах, как им отрезали уши, вспарывали грудь. Перед глазами у нее проходили люди напуганные, растерянные, ошеломленные, разъяренные — все сразу.

Прямо у нее на глазах один из солдат получает приказ оттеснить небольшую группу к ирригационному каналу, проложенному вокруг рисового поля. Он решает, что ему приказано их охранять: «Take care of them». Поскольку время в обществе этих безоружных тянется медленно, солдат решает поиграть с детьми, рассказать им считалочку, показывая все жестами: «Jack and Jill go up the hill» [34] и одновременно выдувая огромные пузыри из жвачки. Для него большое облегчение, что ему поручили именно это, потому что он уже успел обмочиться от страха при мысли, что ему придется вскрывать подземные укрытия. Он ведь понятия не имел, сколько человек поджидают его в этих кавернах разной глубины. Метр, два, пять? С гранатой или без? С бамбуковыми шестами, кончики которых пропитаны уриной и измазаны фекалиями и вот-вот вонзятся ему в плоть, — или без них? Он в свои девятнадцать лет еще очень отчетливо помнит, как играл в прятки с братьями, родными и двоюродными. Он был из тех детишек, которые вздрагивали, обнаружив друзей в их надежном укрытии. Отец наверняка был бы горд, увидев, как он нависает над врагами, сидящими на пятках, — он ведь еще даже не успел пережить первую любовь. По счастью, отец его никогда не увидит солдатика, который рыдает, стоя перед командиром, — тот вернулся, чтобы рявкнуть ему прямо в лицо: «Take care of them!» После этого он закрыл глаза и выпустил из винтовки всю обойму.