Авария в бухте Чажма - Макарычев Владимир Н.

— Рав-няйсь! Смир-р-но! — рявкнул замкомвзвода на полусонных курсантов. Убедившись в выполнении команды, нагнулся к кровати и достал первый попавшийся сапог. Элемент повседневной учебковской обуви. Опасно качнулся, ловя равновесие. Пьяно улыбнувшись, замахнулся на строй сапогом, провизжав: — Ра-а-зой-дись!

Брошенный для ускорения команды сапог полетел в самую гущу разбегающихся моряков. Замкомвзвода в очередной раз пошатнулся, но удержался на ногах. Пришла его очередь протереть глаза. Не от равнодушия, как Студент, а от удивления.

В свете синего ночника остался один, кто не выполнил приказа. Даже не факт неподчинения, опасный для воинского коллектива проступок, лишил дара речи властолюбивого Жантимирова. Нижнее белье нарушителя воинской дисциплины не соответствовало «годковскому уставу».

Пока курсанты жались у своих кроватей, ожидая очередную тренировку «подъем — отбой», на центральном проходе казармы происходил молчаливый диалог. Сцена напоминала знакомство перед боем быка и матадора. До развязки, казалось, оставались секунды. Замкомвзвода обернулся, ища поддержки у командира отделения, но Студент исчез. Оставшись в одиночестве, замкомвзвода не решился продолжать тренировку. Отчаянно махнул рукой, покачиваясь, удалился в сторону каптерки. Только тогда курсанты, удивленные победой над «ужасным командиром», обратили взгляды на неподчинившегося. На середине прохода гордо, как взошедшая на картине Куинджи луна, в синих мореманских трусах стоял Лешка Чернышев. Неуставное нижнее белье он забыл снять после увольнения. Не мог моряк прийти к своей девушке в армейских кальсонах под флотскими с клапанами брюками. Флот российский непобедим, пока хранятся его традиции, моряцкая форма. Перед ними даже годки, шмели ночных казарм, бессильны.

В караульный наряд Лешка собирался на следующий день, в понедельник. Начальником шел командир учебного взвода лейтенант Веснин. Разводящим — старшина второй статьи Жантимиров. Скорее всего, именно данным фактом объяснялось его позорное бегство в ходе ночного происшествия. Униженный, да еще с оружием, втройне опасен. Расстрелы сослуживцев на почве неуставных отношений не часто, но случались. Жантимиров, как никто другой, учитывал данный фактор. Особенно после недавней истории с Груздем. Он умел делать выводы, но не останавливать время.

Служба между тем катилась по инерции. Именно данное обстоятельство и приведет к скорому его падению с вершины альтернативной власти, выстроенной не одним поколением старослужащих. Борец с царским режимом и «иностранный агент» Герцен еще раньше предупреждал оппозицию в России об опасности поднимать голову выше «скипетра» существующей власти. Она автоматически отсекается от тела бунтаря, самозванца. Тем более годка, превратившегося из шмеля в шершня.

В феврале ударил мороз под двадцать пять. Часовой стоял на посту два вместо трех часов. В караулке бойцы набирались сил перед заступлением в наряд: спали, пили крепкий чай и ели калорийный сух пай, состоявший из свиной тушенки, сала, печенья. В обязанности Лешки входило выпустить пару боевых листков. Суть работы заключалась в сочинении коротенького рассказа о бдительности часовых. Критика нерадивых караульных не допускалась. Так инструктировал замполит Зайцев. Лешка аккуратно, каллиграфическим подчерком выводил на белом типографском листе с красным заголовком «Боевой листок» последние фамилии лучших караульных. Их имена согласовывались не только с лейтенантом Весниным, но и с Жантимировым. Последний держал на особом контроле взводную прессу, которую в обязательном порядке просматривал капитан третьего ранга Зайцев. Замполита инструктора-старшины боялись как огня. Он часто вызывал их в Ленинскую комнату, где подолгу о чем-то беседовал. Выходили с красными лицами и испуганно бегающими глазками. После таких занятий ночные сборища в каптерке надолго прекращались. Говорили, что невысокого сухощавого офицера списали с атомной подводной лодки по болезни. Получил сильную дозу радиации. Дополняли шепотом, считая информацию военной тайной, а самого Зайцева героем за имеемый орден Красной Звезды, которым награждали фронтовиков.

— Чернышев, почему своего командира не отметил в листке? — подозрительно доброжелательно, жестко навалившись на Лешкино плечо, спросил разводящий.

Не имелось желания убеждать самовлюбленного человека в отсутствии необходимости данной процедуры. Уважения, тем более страха, к замкомвзводу не испытывал, по этой причине прямо высказался:

— Я редактор, назначенный не вами, а замполитом роты, потому имею полное право на свое мнение. К тому же комсорг караульного наряда. Так же назначенный замполитом. Прошу не навязывать своего мнения. Мы его с комсомольцами рассмотрим после моей смены. Так вас устроит?

Не дожидаясь ответа, отложил в сторону незаконченный Боевой листок. Лешка удивлялся неизвестно откуда появившейся смелости. Возможно, от того, что право на владение оружием у них с Жантимировым в караульном наряде были равные. Чувствовал, что переступил красную линию. Отступить возможно при одном условии — прилюдно унизившись.

В ответ старшина угрожающе прошипел:

— Больше в увольнение ты у меня не пойдешь.

Лешкина ночная смена выпала на три часа ночи. Нести «собаку» — так прозвали время перехода ночи в утро. Для молодого организма всегда тяжело отказаться от сна и других приятных «ватрушек», предоставляемых жизнью для проверки характера. Нарядился, как кочан капусты: на шинель — полушубок, на кирзовые сапоги — валенки, шапка завязана под подбородок. Необычное одеяние не то что ограничивало движения, а сковывало, но сохраняло тепло.

Время от времени поправляя автомат на груди, часовой отмерял трехсотметровый периметр своего поста. Лампочка на фонарном столбе освещала незначительную часть охраняемой территории, проходящую по деревянному забору. Когда-то плотно прилегающие доски рассохлись, зияя щелями. На другой стороне находилась городская улица, потому днем сбегались мальчишки поглазеть в дырки забора. Разговаривать часовому строго запрещалось. Иногда молчание приносит больше пользы, чем болтовня на людях. Где еще можно на службе помечтать, как не на посту? В двухчасовом одиночестве хорошо думалось, строились новые планы, вспоминались родители и друзья. Рядом, в ночном спокойствии, дремал большой город. Там, в деревянном доме на улице Беломорской военной флотилии, безмятежно спит любимая девушка. Обрадовался, что впервые, пусть про себя, назвал любимой. Ощутил легкое возбуждение, обычно приходящее после выпитого вина. Вспомнил первый поцелуй в теплые, пахнущие полевыми цветами девичьи губы. «Непросто быть вдвоем, но с любимой лучше», — вывел незатейливую формулу счастья, от чего почувствовал прилив сил. Разгадал он и причину, из-за чего песня нравилась Насте: она также его любила! После таких открытий сонливость, беда утренних дежурств, быстро прошла.

Рядом с темным пятном кочегарки доносился лязг цепей вперемежку с рычанием тяжелой техники и глухими командами диспетчера. Ночное небо время от времени озарялось лучами прожекторов. Днем и ночью, с монотонностью маятника, работал соломбольский судоремонтный завод. Энергия от заводской стройки передалась часовому. Вернула в действительность, напомнила о скором назначении на корабли. «Не успел в одном месте освоиться, как перебрасывают в другое», — открылась очередная особенность человеческой деятельности, смысл которой в вечном движении. Лешка улыбнулся, вспомнив недавнюю историю про правило Буравчика. На занятиях по электротехнике его друг Гущин, затурканный внеочередными работами (тогда существовало наказание, как наряд на работы), приложив к глазу свернутый в трубочку тетрадный листик, в застывшей позе смотрел на ученическую доску. Тертого службой мичмана-лаборанта обдурить еще никому не удавалось.

— Спящим, — шепотом проговорил лаборант. Почему-то все мичманы числились лаборантами на кафедрах. С офицерами понятно, преподаватели.

— Встать! — неожиданно выкрикнул мичман-лаборант.