Валерий Шарапов
Последняя электричка
© Шарапов В., 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Предисловие
1950 год. Подмосковье. Апрель
Раннее утро окутало железнодорожную насыпь холодноватым туманом. В воздухе стоял сырой запах талого снега и прошлогодней листвы. Путевой обходчик Григорий Семенович Шубин, плотный мужчина в ватнике и сапогах, шагал размеренно, постукивая молотком по рельсам. Его фонарь, тускло мерцая, выхватывал из темноты шпалы, гравий, ржавые болты.
Вдруг он остановился. На откосе насыпи, в метре от путей, темнела неестественная фигура. Григорий Семенович нахмурился, подошел ближе и наклонился.
– Батюшки…
На мокрой земле лежал мужчина. Лицо его, бледное и неподвижное, было обращено к небу. Глаза открыты, будто с удивлением вглядывались в предрассветную мглу. Темное пальто раскинулось как крылья, одна рука неестественно вывернута. Возле головы – темное пятно, сливающееся с землей.
Григорий Семенович резко выпрямился, сердце застучало гулко и часто. Он оглянулся – вокруг ни души, только редкие фонари вдоль путей мигали в тумане.
– Не иначе как убитый… – прошептал он и, не раздумывая, зашагал быстрее, почти бегом.
Через десять минут он уже стучал в дверь будки смотрителя переезда Ткачева.
– Федор! Открывай, дело срочное!
Дверь со скрипом отворилась, на пороге показался сонный крепкий мужчина в подтяжках и фуфайке.
– Чего ты, Гриша, в такую рань?
– Труп на путях! – выдохнул обходчик. – Надо милицию вызывать!
– Труп? – Федор нахмурился. – Нехорошо… Непорядок…
Он подошел к телефону на стене. Пока он крутил рычаг и терпеливо объяснял в трубку, зачем ему нужен наряд, Григорий Семенович стоял у двери, сжимая фонарь. В голове мелькали мысли: как бы проблем не возникло. Начальство скажет, что на вверенном участке бардак творится, людей убивают.
А за окном меж тем занимался новый день. Туман медленно рассеивался, и где-то вдали, за лесом, уже слышался гудок паровоза.
Глава 1. Проблемы в семье
Керосиновая лампа бросала неровные тени на стены маленькой комнаты. Аркадий сидел за столом, разложив перед собой папки с делами, но взгляд его был устремлен на Варю. Она стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на темный двор.
– Мне уже двадцать три, Аркаша, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Все мои подруги давно замужем. У Лидки уже двое детишек.
Никитин отложил ручку и потер виски. Левая нога ныла – к дождю.
– Варенька, мы же говорили об этом…
– Говорили, говорили! – Она резко повернулась к нему. – Год говорим! А толку никакого.
Аркадий встал, прихрамывая, подошел к ней.
– Посуди сама. Живу в коммуналке, в комнате восемь квадратных метров. Соседи за стенкой – семья Ковалевых с тремя детьми. На кухне – очередь с утра до ночи. Какая тут семья?
– А что, будем ждать, пока нам отдельную квартиру дадут? – В голосе Вари звучала горечь. – До старости прождем!
– Не до старости. Работаю хорошо, начальство ценит. Через год-два…
– Год-два! – Варя всплеснула руками. – А если через год-два найдешь новые отговорки? Служба, мол, не позволяет, дела важные!
Никитин сжал кулаки. Заноет сейчас про службу – и не остановишь.
– Это не отговорки. У меня сейчас такой завал на работе… Убийства, Варя. Людей убивают, а я должен думать о свадьбе?
– Должен! – Она шагнула к нему. – Потому что жизнь не стоит на месте! Потому что я хочу детей, пока молодая! Понимаешь – хочу!
– При чем тут дети? – Аркадий провел рукой по волосам. – Какие дети в такой тесноте? Ребенок заплачет ночью – весь дом на уши поставит. А соседи что скажут?
Варя смотрела на него долго, и в глазах ее медленно гасла надежда.
– Значит, дело не в квартире, – произнесла она тихо. – Дело в том, что ты просто не хочешь на мне жениться.
– Что за глупости!
– Никакие не глупости! – Голос ее сорвался. – Если бы хотел, давно бы женился! И в коммуналке, и в подвале! А ты все причины ищешь!
– Варя, успокойся…
– Не буду я успокаиваться! – Она отвернулась к окну. – Два года я жду как дура. Все думаю – вот-вот решится. А ты… ты просто боишься ответственности!
Аркадий почувствовал, как в нем поднимается злость. Усталость от бесконечных дел, от боли в ноге, от этих разговоров.
– Боюсь? – Он шагнул к ней. – Я полгорода от бандитов очищаю, каждый день рискую, а тут – боюсь?
– На работе ты герой, а дома – трус! – Варя повернулась к нему, и лицо ее было мокрым от слез. – Боишься, что жена тебя стеснит, что дети помешают карьере!
– Причем тут карьера? – Никитин стукнул кулаком по столу. – Я работаю, а не делаю карьеру! Люди от меня помощи ждут!
– А я что – не человек? – Варя схватила с кровати платок и накинула на плечи. – Я тоже жду! Только мне никто не поможет!
Она направилась к двери.
– Варя, куда ты?
– На кухню! – бросила она через плечо. – Буду спать на табуретке! Может, хоть тогда тебе станет просторнее!
Дверь хлопнула. Аркадий остался один. За стеной негромко заплакал ребенок Ковалевых. Никитин опустился на кровать и уставился на папки с делами.
Через тонкую стену слышно было, как Варя возится на кухне, устраиваясь на ночлег. Соседка Федосья Петровна что-то ворчала – видимо, недовольна поздним шумом.
Аркадий лег не раздеваясь и долго смотрел в потолок. Где-то далеко гудел поезд.
Никитин выдержал минут десять. За стеной плакал ребенок Ковалевых, за дверью слышалось сердитое бормотание Федосьи Петровны, а в голове крутились Варины слова: «трус», «боишься ответственности».
Он резко поднялся с кровати, схватил шинель и фуражку. Ключи зазвенели в кармане, когда он рывком распахнул дверь.
На кухне горела тусклая лампочка. Варя лежала на двух придвинутых табуретках, укрывшись собственным пальто. Лица ее не было видно – отвернулась к стене.
– И куда это ты собрался? – проскрипел голос Федосьи Петровны из-за двери. – Ночь на дворе!
Никитин не ответил. Хлопнул входной дверью и выскочил на лестницу.
Дождь моросил с самого вечера, и теперь московские улицы блестели под редкими фонарями. Апрель в этом году выдался промозглый, по-зимнему злой. Аркадий шагал, не разбирая дороги, хромота от быстрой ходьбы усиливалась, но он будто специально налегал на больную ногу.
«Трус, значит, трус… – бормотал он себе под нос. – На войне не струсил, а тут…»
Свернул в переулок, потом в другой. Здесь район после войны подчистили малость, но все равно оставались места, куда порядочные люди по ночам не ходили. Покосившиеся домишки, провалившиеся подворотни, груды мусора.
У полуразрушенного сарая мелькнул огонек. Никитин остановился, прислушался. Голоса, тихий смех. Подошел ближе.
Возле костра из досок и тряпья сидели трое мужиков. Лица небритые, одежда – что бог поспал. Один – явно бывший фронтовик, без левой руки, гимнастерка латаная-перелатаная. Второй помоложе, но уже беззубый. Третий – старик в засаленной куртке.
– О, начальство пожаловало! – хмыкнул однорукий, заметив фуражку. – Заблудился, товарищ майор?
Никитин стоял в двух шагах от костра, чувствуя, как дождь стекает с козырька фуражки.
– Не заблудился, – сказал он хрипло. – Просто идти некуда.
Бродяги переглянулись. Беззубый фыркнул:
– Как это некуда? У тебя же квартира есть, работа…
– Есть, – Аркадий снял фуражку, стряхнул с нее воду. – А идти все равно некуда.
Однорукий пристально посмотрел на него и кивнул старику:
– Дядя Паша, налей товарищу. Видишь – человек мокрый.
Старик протянул помятую алюминиевую кружку. Пахло самогоном и чем-то еще – дегтем, что ли.
Никитин сел на какой-то ящик рядом с костром и выпил залпом. Обжег горло, но стало легче.
– С женой поругался? – участливо спросил беззубый.
