Алиса Миро
Свет над Грозовым Створом
Кольцо и холод
Господи, как больно.
В груди словно взорвался огненный шар. Я... Я только что хватала ртом воздух в переговорной, видела испуганные глаза секретарши Лены, слышала, как упала ручка... А потом свет выключили.
Я умерла?
Это смерть?
Почему тогда так холодно?
В аду должно быть жарко. Или, если я в раю — тепло и светло.
А здесь пахнет... Боже, чем это пахнет? Грязным бельем? Скисшим супом?
Меня тошнит.
Я попыталась открыть глаза, но веки словно заклеили.
Кто-то трогал меня. Грубо, больно.
— Да пусти ты, старая ведьма! — женский голос, визгливый, злой, совсем рядом.
Меня дернули за руку так, что в плече хрустнуло.
Я распахнула глаза от боли и ужаса.
Надо мной нависало лицо. Красное, потное, с белесыми ресницами. Какая-то девка в сером платке. Она выкручивала мне палец. Мой безымянный палец!
— Отдай! — шипела она, впиваясь ногтями в мою кожу. — Всё равно подохнешь к утру, зачем тебе в гроб золото? Отдай, ведьма!
Что происходит? Кто это? Почему она меня трогает?!
Я хотела закричать: «Помогите! Уберите её!».
Но вместо крика из горла вырвался сиплый, страшный хрип.
Я не могла пошевелиться. Тело было тяжелым, ватным, чужим.
Девка плюнула мне на руку — прямо на палец! — и с силой рванула кольцо.
Боль пронзила кисть. Кожу содрали.
— Ааахх... — выдохнула я, и слезы брызнули из глаз.
— Есть! — торжествующе выдохнула она, пряча кольцо в карман грязного фартука. — И одеяло заберу. Тебе-то уже не мерзнуть, покойница.
Она сдернула с меня одеяло.
Ледяной воздух ударил по всему телу, пробирая до костей.
Я инстинктивно попыталась прикрыться и увидела...
Боже.
Боже, нет.
Это не мои руки.
Это руки старухи. Желтые, сморщенные, в старческих пятнах. Синие узловатые вены. Костлявые пальцы, похожие на птичьи лапы.
Паника накрыла меня цунами.
Это сон? Кошмар? Я в коме?
Сердце заколотилось где-то у горла, пропуская удары. Мне стало нечем дышать.
Я хватала ртом ледяной воздух, пытаясь осознать, почему я лежу в каких-то трущобах, а не в реанимации.
Девка уже была у двери с моим одеялом в охапку.
— Чтоб ты сдохла поскорее, — бросила она буднично, без злости, просто с брезгливостью. — Весь замок извела, кикимора.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов.
Темнота.
Я осталась одна. Полуголая. В ледяном склепе.
Меня трясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что я боялась прикусить язык.
— Мама... — прошептала я. Это вырвалось само. — Мамочки...
Я заскулила от ужаса и холода, сжавшись в комок.
Я чувствовала каждую косточку. Спина горела огнем. Ноги крутило.
Меня бросили. Обокрали. Оставили умирать, как собаку.
Слезы текли по вискам, горячие и соленые.
Я не хочу умирать. Не так! Не в грязи!
Я попыталась натянуть на себя край простыни, но пальцы не слушались. Они были ледяными и скрюченными.
«Успокойся, Лена. Успокойся», — билась паническая мысль. — «Дыши. Просто дыши. Если будешь плакать — замерзнешь быстрее».
Я засунула ледяные ладони подмышки, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. В ногах лежало что-то мягкое - тяжёлая шкура. Волчья? Я с трудом натянула её на себя и поджала ноги к груди.
Страх никуда не делся. Он был липким и холодным.
Но сквозь него, сквозь слезы и унижение, пробивалось другое чувство.
Обида.
Жгучая, детская обида.
За что? Почему со мной так? Я не заслужила этого. Я не "кикимора".
Я — Елена Викторовна.
И я... я не позволю какой-то воровке решать, когда мне умирать.
— Не... дождешься... — всхлипнула я в темноту.
Сил не было. Сознание мутилось.
Темнота сгущалась, утягивая меня на дно.
Я провалилась в сон, как в черную яму, с одной единственной мыслью: «Только бы проснуться. Пожалуйста, только бы проснуться».
Чужое тело и холодный мир
Первым явился холод.
Он не подкрался незаметно, как бывает, когда случайно сбрасываешь одеяло во сне. Нет, этот холод был фундаментальным, тяжелым, с запахом сырого камня и вековой пыли. Он просачивался сквозь кожу, вгрызался в мышцы, заставляя их ныть тягучей, тупой болью, словно тело пролежало в сугробе несколько часов.
Попытка сделать вдох обожгла горло ледяной крошкой. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим, шершавым, словно кусок старой пемзы, и прилип к небу. Сглотнуть не получилось — горло отозвалось резкой, царапающей болью.
«Господи, неужели забыла закрыть окно?» — мысль была вялой, ленивой, какой-то чужой.
Я пошевелила пальцами ног. Или попыталась. Вместо привычного легкого отклика почувствовала сопротивление. Ноги были ледяными, онемевшими, и укрывало их что-то невообразимо тяжелое. Не любимое пуховое одеяло, легкое, как облако, и не мягкий плед из микрофибры. На мне лежала гора. Грубая, давящая, пахнущая псиной и нестираной овчиной гора.
Раздражение начало пробиваться сквозь пелену сна. Ненавижу спать в холоде. Ненавижу тяжелые одеяла. И больше всего ненавижу, когда пересыхает горло.
— Воды, — попыталась произнести я, но вместо своего голоса услышала хриплый, каркающий звук. Словно старая дверь скрипнула на ржавых петлях.
Поморщилась. Даже мимика далась с трудом. Кожа на лице ощущалась стянутой, сухой, словно пергамент, который вот-вот треснет. Веки налились свинцом.
Нужно встать. Просто протянуть руку к тумбочке, нащупать стакан с водой, который всегда оставляю с вечера, и сделать глоток. Простая задача, отработанная годами.
Заставила себя открыть глаза.
Мир вокруг был серым. Мутным. Расплывчатым, словно кто-то залапал объектив камеры жирным пальцем.
Моргнула раз. Другой. Картинка не стала четче, но детали начали проступать из полумрака. И это были неправильные детали.
Надо мной не было белого потолка с аккуратным карнизом и датчиком дыма. Нависал грязно-серый камень. Грубый, необтесанный, уходящий куда-то вверх, в темноту, где колыхалась паутина толщиной с бечевку.
Повернула голову. Шея отозвалась громким, сухим хрустом, и острая игла боли пронзила позвоночник, отдаваясь в затылок. Я тихо зашипела сквозь зубы.
Слева не было тумбочки из ИКЕА. Там стоял массивный, темный, уродливый сундук, обитый железом. На нем оплывала толстая, кривая свеча, залившая все вокруг желтоватым воском. Огонек едва теплился, дрожал от сквозняка, гулявшего по комнате так свободно, словно стен не существовало вовсе.
— Что за черт... — прошептала я.
Попыталась приподняться на локтях. Тело сопротивлялось. Оно было чужим. Тяжелым, неповоротливым, затекшим. Суставы ныли, поясницу тянуло так, будто меня били палками. Высвободив руку из-под тяжелой, вонючей шкуры, я оперлась о матрас.
И замерла.
Матрас был жестким, бугристым, словно набитым соломой и камнями. Но не это заставило меня похолодеть изнутри так, что внешний холод показался ерундой.
Я смотрела на свою руку.
Это была не моя рука.
Моя была ухоженной, с аккуратным маникюром «нюд», гладкой кожей и тонкими пальцами, привыкшими порхать по клавиатуре. Рука, которая сейчас опиралась на грубую серую простынь, была старой.
Кожа дряблая, покрытая сеткой мелких морщин и пигментных пятен, похожих на рассыпанную гречку. Суставы пальцев узловатые, распухшие, искривленные, словно корни старого дерева. Ногти желтоватые, ребристые, коротко и неровно остриженные.
Я смотрела на выпирающие синие вены под пергаментной кожей, и чувствовала, как в груди нарастает паника. Глухая, темная, удушливая волна ужаса.
Сжала кулак. Чужая старая рука дрогнула, пальцы медленно, с видимым усилием и тихим хрустом согнулись.
Это я. Я управляю этим.
Сердце — единственное, что казалось живым и быстрым в этом теле, — заколотилось где-то в горле, ударяясь о ребра так сильно, что стало больно дышать.
