Как я стал хозяином странного замка в другом мире. Книга 12
Глава первая
Все вечные замки в той или иной степени влияли на пространственно-временной континуум, но Полночь пошла дальше прочих. Она сделала замедление времени своим основным мотивом, ключевой темой, даром и проклятием. Может, именно поэтому главная аномалия моего замка — башня Вечности — превратилась в своеобразную машину времени. Когда Адеррайсер нанёс Полуночи страшную рану, излишки энергии из силовой жилы должны были уйти… куда-то. Третья библиотечная башня некогда была создана, как хранилище для самых могучих чар. Она притягивала к себе бесхозную силу, впитывала как губка, пока в один прекрасный день не преобразилась в нечто качественно новое. Часть Полуночи, обладающую собственным сознанием и волей, существующую во всех временах.
А ныне усилиями Наблюдателя превратившуюся в смертельную западню. Темпоральный капкан, обёрнутый в полотно моих детских воспоминаний.
Воздух пах пылью и бензином. Роща, пропитанная яблоневым цветом, осталась далеко за спиной, уступив место безликим магазинам, девятиэтажкам, старому детскому садику и дороге, асфальт на которой не меняли как минимум с моего рождения. Окружение, запахи и звуки вызывали сильнейший приступ ностальгии — как будто и не было последних пятнадцати лет, унёсших жизни моих родителей, и перевернувших мою собственную жизнь с ног на голову.
Сколько мне вообще лет? Двадцать четыре? Двадцать пять? Двести двадцать пять? Последние полтора года смело могли считаться за несколько десятилетий, даже если не брать в расчёт фокусы Полуночи. А теперь об этом ещё страннее думать — погрузившись на тысячелетия в прошлое и одновременно разгуливая по улицам из собственного прошлого.
Впрочем, обстановку можно было перепутать с реальным миром только если не приглядываться. Звуки автомобилей и шаги прохожих раздавались со всех сторон, но лишь в рамках поверхностной имитации. Фигуры людей застыли посреди тротуара, на пешеходном переходе, внутри неподвижных машин и автобуса, вечно отъезжающего от остановки. Восковые фигуры со смазанными лицами, неспособные принять большее участие в происходящем. Мы огибали их и шли дальше — хозяин Полуночи и её создатель, в каком-то смысле бог-творец, которого заслужила наша несчастная вселенная.
Место, где я когда-то жил, становилось всё ближе.
— Как нам вернуться?
— Полагаю, тем же способом, что вы сюда добрались.
— Не выйдет. Наблюдатель повредил башню Вечности, она на ладан дышит.
— Знаю, — просто и печально ответил Мастер. — Но иного пути и вправду нет. Или же он мне неведом — чего тоже нельзя исключать.
Скромность — хорошая штука, но я здорово сомневался, что смогу отыскать решение, ускользнувшее от величайшего в мире мага. С другой стороны, две головы лучше, чем одна. А если подключить Асфара с Кулиной — так все четыре.
— Увы, твоим спутникам не попасть в это видение, а мне — не выбраться за его пределы.
Я решил, что бессмысленно в очередной раз укорять его за чтение мыслей — похоже, Мастер воспринимал их так же легко, как и слова.
— То есть, по сути, мы всё ещё находимся в лаборатории?
— В застывшем мгновении прошлого. Я же в некоторой степени стою вне времени, лишь проявляясь в том или ином моменте. Это способствует созерцанию, но при этом вытягивает абсолютно все силы, от которых и без того остались жалкие крохи.
Если принять во внимание образ Мастера, что запомнила Полночь и сопоставить с его текущим обликом — можно сделать вполне однозначные выводы о его текущих возможностях. В начале нашего разговора он упоминал, что помощь бесполезна для того, кто не помогает себе сам. Я, вполне ожидаемо, принял эту ремарку на свой счёт, но теперь засомневался. Стоит лишь заменить «для того» на «от того»…
— Всё верно, лорд Виктор. Я бы хотел помочь, в самом деле хотел, тем более что твой путь сюда был долог и труден. Но пока что всё, что я способен предложить — свою компанию и это своеобразное убежище. Пока мы здесь, неумолимое время нас не потревожит.
Я давно не был в своём старом дворе — в общем-то, ни разу с момента переезда, но до сих пор помнил здесь каждый уголок. Строго говоря, двор не слишком подходил для счастливого детства. Неровный прямоугольник, отгороженный от мира тремя с половиной «брежневками». Главная достопримечательность и место для игр — пять заброшенных металлических гаражей, покрытых живописными пятнами ржавчины. Небольшое поле бурьяна и крапивы за гаражами, рядом — пара цветущих акаций. Единственная песочница, крохотная, но на удивление чистая и всегда наполненная свежим песком. Самодельные скамейки — деревянные доски, уложенные на почерневшие от времени пеньки.
Когда-то это место казалось мне огромным миром. Сейчас же оно выглядело скромным и немного грустным.
И всё-таки, жизнь здесь оказалась отнюдь не ужасной — даже когда проклятье Полуночи начало эту жизнь активно портить. Ностальгия накатила с новой силой, болезненно царапая душу — здесь у застывших фигур были лица. Были имена.
— Санёк с мамой, — я кивнул на рыжего пацана, что бесстрашно тащил большую авоську рядом с симпатичной женщиной. — Мы дружили семьями, даже после переезда. А потом они втроём, вместе с отцом, поехали в горы. На серпантине машину занесло — при том, что дядя Юра всегда водил очень осторожно. То, что от них осталось, нашли далеко не сразу.
Ответа не было — я его и не ждал.
Тётя Лена, что склонилась над небольшой клумбой под окнами первого этажа, близкая подруга мамы. Рак, сгорела за считанные месяцы. Антон Сергеевич, пенсионер, задремавший на скамейке возле песочницы. Наш сосед напротив, отравился палёной водкой, хотя пил достаточно умеренно. До какого-то момента я даже не задумывался о том, сколько смертей окружало нашу семью — всё это воспринималось, как нечто должное, своеобразная печать эпохи. К части происшествий имела отношение Анна, «присматривающая» за мной с детства. Вот и она — странная светловолосая девочка, внимательно глядящая на окна моей старой квартиры. Пусть она лично никого не убила, но определённо подбросила угольков в печь уже действующего проклятия.
Я пропустил, как мы с Мастером перенеслись из двора внутрь дома, миновали лестницу и лифт, оказавшись на шестом этаже. Шагнули вперёд, сквозь дверь, немного прошли вперёд, миновав короткую прихожую. И остановились напротив трёх последних фигур, центральной части призрачного мира моих воспоминаний.
Мама — совсем молодая, застывшая со слегка усталой улыбкой на лице. Отец — заваривающий чай и одновременно что-то увлечённо рассказывающий, вероятнее всего о каком-то курьёзе на работе. И я — белобрысый пацан лет восьми, сидящий на табуретке у окна и рассеянно смотрящий на облака. Я не помнил конкретно этого момента, почти всё детство слилось в калейдоскоп ощущений, смутных эмоций и обрывков памяти. Но сейчас прошлое стояло передо мной как наяву, и тянущая тоска в груди обострилась до предела.
— Каждый из основателей рода сам выбирал степень тяжести, с которой проклятье падёт на его потомков. Вальтер… никогда не отличался избыточным милосердием. Если можно было перестраховаться — он пользовался случаем и удваивал усилия.
Я смотрел на лицо мамы, но перед глазами вставала иная картина, её последние дни в больнице. Хрупкий силуэт посреди трубок и проводов, уже не принадлежащий этому миру. А вокруг — каскад других лиц, погибшие друзья, родственники и просто знакомые. В чём она провинилась? В чём провинились они?
— Неудачное стечение обстоятельств. Трагическое. Проклятье усиливается соразмерно периоду, в который вечный замок остаётся без «истинного» хозяина, да и без хозяина в целом. Полночь страдала, а твоя мама, равно как и ты сам слишком хорошо подходили на сию неблагодарную роль. Эффект умножился, выплеснулся наружу. Ударил по тем, у кого не было никакой защиты.
