Мо Янь
Чесночные баллады
Mo Yan
THE GARLIC BALLADS
Copyright © 1988, Mo Yan
All rights reserved
© Батыгин К., перевод на русский язык, 2026
© Лопатин К., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Глава 1
Уважьте братья земляки, прислушайтесь ко мне
Зовусь Чжан Коу [1] и расскажу о Рае на земле
Там тучные раскинулись поля
Чиста вода бурлящая в реке
Прекрасных девиц и мужей без счету в тех краях
А их чеснок с подливой знают все
Раздел первый
– Гао Ян! [2]
В тот полдень солнце жарило немилосердно. Долгая засуха измучила землю, грязная чесночная пыль вилась меж небом и землей, а в воздухе стоял смрад гниющих побегов чеснока. Утомленно пронеслась над двором стая сизых ворон, по земле пробежали блеклые серые тени. Собранные головки чеснока не успели сплести в пучки – беспорядочными кучами они лежали во дворе, жарясь под палящим солнцем и источая нестерпимое зловоние. Хмуря тяжелые, будто придавленные судьбой, брови, Гао Ян сидел на корточках подле низкого столика в передней комнате. Он держал в руках миску с супом из побегов чеснока и пытался подавить тошноту, подступающую из глубины желудка. Только он собрался против воли съесть содержимое миски, как услышал из-за полураскрытой ветхой двери во двор тревожный оклик. По голосу он понял, что это сельский староста Гао Цзиньцзяо [3]. Гао Ян поспешно отставил миску, громко крикнул в ответ и пошел во двор.
Гао Ян остановился на пороге передней комнаты и позвал:
– Дядюшка Цзиньцзяо, ты ли это? Может, пройдешь в дом?
Голос за дверью стал мягче:
– Гао Ян, давай уже выходи, срочное дело, надо обсудить.
Не желая быть неучтивым, Гао Ян повернул голову и сказал:
– Синхуа [4], не трогай ничего, а то обожжешься.
У обеденного столика сидела его восьмилетняя дочка Синхуа, слепая от рождения. Два неподвижных глаза – черных, как смола, с тусклым блеском – уставились в пустоту, девочка была похожа на деревянную куклу. На выходе во двор раскаленная земля обожгла Гао Яну ноги, горячий воздух ударил прямо в лицо, глаза слезились. Он смахнул с груди засохшую глину и услышал крик новорожденного. Приходившая в себя после тяжелых родов женушка что-то бормотала, лежа на кане [5]. «Хорошо, что мальчик родился!» – Подумал он это с удовлетворением, вглядываясь в черный провал окна. Юго-западный ветер дохнул опаленным ароматом подоспевшей пшеницы, пора бы уже жатву начинать. Сердце Гао Яна вдруг отяжелело, по спине пробежал холодок. Очень хотелось придержать ноги, но те сами собой понесли его вперед. Едкая вонь побегов и головок чеснока разъедала глаза, текли слезы. Гао Ян провел рукой по глазам, зная, что не плачет. Просто слезы текут.
Открывая ворота, Гао Ян начал было:
– Дядя, что такое… Мать твою…
Перед глазами заколыхались бирюзовые полосы, точно запорхали в воздухе неисчислимые свежие побеги чеснока. Удар пришелся по лодыжке правой ноги – удар внезапный, тупой, тяжелый, – будто рваной болью по сердцу и печени прошелся он. Прикрыв глаза, Гао Ян неясно ощутил, как рот его издал истошный крик, тело невольно накренилось вправо, и тут же удару подвергся крюк левой ноги. Гао Ян завопил, тело выгнулось и необъяснимым образом само преклонилось на каменных ступенях перед воротами. Он хотел открыть глаза, но веки отяжелели – едкая вонь побегов и головок чеснока невыносимо щипала глаза, выбивая из них беспорядочные слезы. Гао Ян знал, что не плачет. Только хотел он поднять голову и утереть глаза, как две ледяные штуковины опустились ему на запястья, в глубинах обоих ушей легко отозвались два звонких лязга, в башку будто всадили две стальные иглы.
Много времени прошло, прежде чем Гао Ян смог открыть глаза, сквозь смутные слезы – я же не плакал, подумалось ему, – он увидел двух дюжих полицейских в белых рубашках и зеленых брюках с красными лампасами. Сначала Гао Ян увидел их бедра и колени: верхняя часть зеленых брюк была в каких-то белых разводах, нижний край белых рубах – в грязных подтеках, на широченных коричневых ремнях из искусственной кожи висели пистолеты и черные электродубинки, бляхи на ремнях отливали железным блеском. Он поднял глаза и увидел бесстрастные, совсем без эмоций лица. Не успел он и слова вымолвить, как полицейский слева ткнул ему в лицо белый лист с красной печатью и тихо, слегка заикаясь, сказал:
– Т-ты… Ты арестован.
Только тут Гао Ян понял, что его черные, как сажа, запястья сдавили сразу бросавшиеся в глаза стальные кольца. А между ними висела тяжелая белая цепь – она медленно качнулась, когда он вздернул руки. Вся кровь в нем будто свернулась от потрясшего его от макушки до ступней трескучего мороза и продолжала вяло, скованно вращаться в нем. Сжалось все его тело, втянулись внутрь оба яичка, кишка нервно перекрутилась, пролилась холодная моча, он почувствовал, что обоссался. Хотел удержаться, но не тут-то было. Услышал Гао Ян непонятно откуда летевшие слезные переливы скрипочки-хуцинь [6], все мышцы в теле разом обмякли, тело обвисло. Прохладная моча полилась по бедрам, увлажняя ягодицы и загрязняя мозолистые ступни, он же стоял на коленях. Гао Ян слышал, как брызгалась и плескалась моча в мотне штанов.
Полицейский протянул холодную, как лед, руку, схватил его за локоть, дернул вверх и, все так же заикаясь, сказал:
– В-в… вс-ставай.
Совсем одурев, Гао Ян хотел было ухватиться за руку полицейского, стальные кольца на запястьях отдались смешливым «хи-хи-хи». Хихикали стальные кольца и заодно впивались в плоть. В панике Гао Ян ослабил хватку, повернул руки ладонями вверх, словно держал хрупкое сокровище.
– В-в… вс-вставай, – снова раздался в ухе торопливый голос полицейского. Гао Ян сделал усилие ногами и стал подниматься, но тотчас ноги уперлись в землю, лодыжка будто вспыхнула огнем, боль поразила его взрывной огненной волной. Тело подкосилось и снова осело на колени поверх каменных ступеней.
Полицейские подхватили Гао Яна под мышки с обеих сторон и подняли. Его ноги сжались, будто пружины, а щуплое тело безвольным маятником повисло на руках полицейских.
Полицейский справа, согнув колено, коротко вдарил Гао Яну по заду, боль в лодыжках куда-то ушла. Гао Ян дернулся, ноги опустились, встали на землю. Полицейские ослабили хватку, и заикающийся страж порядка тихо сказал ему:
– Ш… шевелись, пош… пошел.
Голова кружилась, и, хотя Гао Ян знал, что не плакал, горючие слезы ключом рвались наружу – все вокруг было как в тумане. Полицейский снова подтолкнул его. От тяжести вгрызавшихся в запястья наручников Гао Ян вдруг понял, что произошло. Он набрался мужества, привел в движение онемевший язык и, не осмеливаясь расспрашивать полицейских, жалко уставился на стоявшего в сени завядшей софоры сельского старосту Гао Цзиньцзяо.
– Дядя Цзиньцзяо… Почему меня схватили?.. Я ничего дурного не делал…
Причитая, Гао Ян сознавал, что плачет, но слез не было, глаза пересохли и горели. Взывал он к обманом выманившему его со двора старосте. А староста спиной прислонился к дереву и, точно допрашиваемый старшими мальчишка, непроизвольно бился спиной о ствол софоры, лицо его перекосилось.
– Дядя, я ничего не нарушал, зачем ты меня обманом выманил? – крикнул Гао Ян. На плешивой голове старосты замерли, не желая проливаться вниз, крупные капли пота, скалил он рот, полный желтых зубов, словно готов пуститься наутек, словно готов был завыть.
