Салли Эндрю
Рецепты любви и убийства
Sally Andrew
Recipes for Love and Murder
© Sally Andrew, 2015
© М. А. Загот, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
* * *
Посвящается моим потрясающим родителям: Боски и Полу Эндрю
Глава первая
Жизнь – забавная штука, верно? Знаете, как бывает, – одно цепляется за другое самым неожиданным образом.
В то воскресное утро я стояла на кухне и помешивала абрикосовое варенье в чугунном котелке. В Кляйн-Кару выдался очередной засушливый летний день, и, к моей радости, в окно дул легкий ветерок.
– Прекрасно пахнешь, – сказала я апелькусконфиту.
Назвать его абрикосовым джемом, и перед глазами возникает банка из супермаркета, а конфит – сразу ясно, что готовили на домашней кухне. Моя мать была африканеркой, а отец – англичанином, и во мне смешаны оба языка. Что-то пробовать на вкус – это на африкаанс, спорить предпочитаю на английском, но, если дело доходит до ругани, в ход снова идет африкаанс.
Абрикосовый конфит как раз дошел до нужной кондиции, стал густым и прозрачным, и тут я услышала машину. Я добавила несколько абрикосовых косточек и палочку корицы, еще не зная, что машина привезла первую составную часть рецепта любви и убийства.
Возможно, жизнь – как река, ее не остановишь, она вечно поворачивает то к смерти и любви, то в обратную сторону. Туда и обратно. Тем не менее, хоть жизнь и течет рекой, многим так и не удается поплавать. Пожалуй, это как раз обо мне.
Кару – один из самых тихих уголков в Южной Африке, и урчание мотора слышно издалека. Я выключила газовую горелку и накрыла кастрюлю крышкой. У меня хватило времени помыть руки, снять синий фартук, глянуть на себя в зеркало и поставить чайник.
Я услышала визг тормозов, глухой удар и догадалась – это Хэтти. Водить машину совсем не умеет. Я выглянула и увидела: ее белая «тойота этиос» поцеловалась с эвкалиптом на моей подъездной дорожке. Хорошо, что не с моим старым пикапчиком-бакки «ниссан». Из холодильника я достала мельктерт [1]. Харриет Кристи – моя подруга и редактор «Кляйн-Кару газетт», где я веду страничку с рецептами. Вообще-то я не журналист, просто танни [2], тетушка, которая любит много готовить и слегка пописывать. Мой отец был журналистом, а мама – отличной кухаркой. Не сказать, что у них было много общего, но мне нравится думать, что моя кулинарная страничка – это занятный способ их как-то объединить.
Хэтти была в выходной церковной одежде: розоватая юбка и жакет. В своих туфлях на высоких каблуках она слегка покачивалась на персиковых косточках, усеивавших дорожку, но на брусчатке держалась вполне уверенно. Мне до сих пор неловко при виде людей, возвращающихся из церкви, – после смерти моего мужа Фэни я не была там ни разу. Я столько лет уютно и чинно сидела рядом с ним на деревянных скамьях и слушала проповеди, а потом мы вместе ехали домой и Фэни все ворчал на меня, – в итоге церковь стала мне не мила. Жизнь так сурово со мной обошлась, что я вообще перестала во что-либо верить. За годы жизни с мужем Бог, вера, любовь улетели из моей жизни через окно.
С тех пор я держу окна открытыми, но ничего из улетевшего так и не вернулось.
И вот Хэтти уже у двери. Стучать не нужно – дверь у меня всегда открыта. Я люблю свежий воздух, запах вельда с его дикими кустами и сухой землей и тихие звуки, которые издают мои куры, когда копаются в куче компоста.
– Заходи, заходи, скат [3], мое золотко, – сказала я ей.
Многие южноафриканские дамы раздружились со мной, когда я ушла из Голландской реформатской церкви, но Хэтти – англичанка и ходит в церковь Святого Луки. В Ледисмите церквей никак не меньше сорока. В церкви Святого Луки цветные и белые сидят бок о бок в полной гармонии. Нам с Хэтти обеим за пятьдесят, но в остальном мы друг от друга заметно отличаемся. Хэтти высокая и худая, аккуратно причесанная блондинка, эдакая чопорная англичанка. Я коренастая и мягкая – чересчур мягкая там, где не надо, – с короткими каштановыми локонами и небрежным африкаанс. У нее глаза голубые, как вода в бассейне, а у меня зеленые, как в пруду. Ее любимые туфли – лакированные на каблуках, а я предпочитаю кожаные фельтскуны. Хэтти не особо заботится о еде, хотя и любит мой мельктерт, а для меня готовка и еда – это главный смысл жизни. Мама привила мне любовь к кулинарии, но только выяснив, что от общества мужа мне ни холодно ни жарко, я поняла, что в обществе еды мне куда приятнее. Кто-то скажет, что я придаю еде уж слишком большое значение – пусть говорят, что хотят. Без еды мне будет очень одиноко. Без еды я просто умру. С Хэтти мне тоже приятно, мы всегда рады друг другу. Сами знаете, как это бывает, – с кем-то можешь просто быть самим собой.
– Доброе утро, танни Мария, – сказала она. Мне нравится, как она иногда называет меня «танни», хотя и произносит на свой английский манер, будто рифмуя с «пенни», хотя на самом деле это рифмуется со словом «няня». Она наклонилась поцеловать меня в щеку, но промахнулась и поцеловала сухой воздух Кару.
– Кофе? – спросила я. Потом взглянула на часы. Англичане не любят кофе после одиннадцати. – Чай?
– Супер, – сказала Хэтти, восторженно хлопая в ладоши, как Мэри Поппинс.
Но сама она на супер не тянула: хмурая, морщинки – как листья на дереве гуари [4].
– Все нормально, скат? – спросила я, готовя поднос с чаем. – Что-то тебя беспокоит?
– Мне очень нравится твой дом, – сказала она, похлопав по деревянному кухонному столу. – Сосновые балки, толстые глинобитные стены. Такой… натуральный.
Когда Фэни умер, я продала наш дом в городе и купила этот здесь, в вельде, среди лугов.
– Милый старинный фермерский дом, – сказала я. – Что у тебя случилось, Хэтс?
Она втянула щеки, будто слова застревали в горле.
– Давай сядем на веранде, – предложила я и понесла поднос к столу и стульям снаружи.
С моего крыльца виден сад с газоном, овощами и разными деревьями. А по ту сторону невысокого деревянного забора – длинная грунтовая дорога, она ведет к моему дому и сухому вельду с кустами и старыми гуари. До ближайшего дома несколько километров, он скрыт за коппи [5], но деревья – прекрасные соседи.
Хэтти поправила юбку и села. Я хотела поймать ее взгляд, но он блуждал по всему саду, будто она наблюдала за летающей птицей. Одна из моих рыжих кур вышла из-под куста герани, где отдыхала, и приступила к трапезе на компостной куче. Но это была не та птица, за которой наблюдала Хэтти. Ее птица порхнула с лимонного дерева на огород, потом перепрыгнула с одного цветущего куста на другой и обратно. Я слышала, как вокруг нас поют птицы, но на что именно смотрит Хэтти, понять не могла.
– Что-то видишь в вельде? – спросила я.
– Как жарко, прямо спасу нет, – сказала она.
Она достала из кармана конверт и стала им обмахиваться.
– Давай угощу тебя молочным пирогом.
Я нарезала пирог на кусочки и разложила по тарелкам.
– Нужен дождь, и поскорее, – сказала она.
Теперь она следила за невидимой птицей, будто та прыгала по всему столу. Я подвинула к ней тарелку.
– Твой любимый, – заметила я.
Я видела, что Хэтти хочет поговорить не только о погоде. Лицо раскраснелось, будто она проглотила что-то горячее, но уголки губ сжаты.
Хэтти не из тех, кто лезет за словом в карман, поэтому я не стала ее торопить. Разлила чай, посмотрела на сухой вельд. Дождя не было уже давно. За вельдом простирались низкие холмы Кляйн-Кару, вверх-вниз, вверх-вниз, как волны. Так и тянутся, как буруны на море. Я взяла свой мельктерт и откусила кусочек. Просто вкуснятина: ваниль, молоко и корица прекрасно сочетаются, вкус какой-то благостный. Да и сам пирог прекрасен – гладкий, легкий, а корочка тонкая и хрустящая.
