Маргарет Митчелл
Унесённые ветром
© Ардис, перевод
* * *
Том 1
Часть I
Глава первая
Скарлетт О’Хара не была красавицей, но мужчины редко осознавали это, если, подобно близнецам Тарлтонам, попадали под власть её очарования. В её лице слишком своеобразно сплелись утонченные черты матери – аристократки французского происхождения из прибрежных районов – и тяжеловатые черты отца-ирландца с его вечным румянцем. И всё же это лицо приковывало взгляд: острый подбородок, волевой разлет квадратной челюсти. Чуть раскосые глаза, чистого бледно-зеленого цвета, без единой карей искорки, были подчеркнуты жесткими черными ресницами. Над ними густые черные брови круто взмывали к вискам, прочерчивая на белой, как лепесток магнолии коже, косую поразительную линию – той самой коже, которой так дорожили южанки и которую столь ревностно берегли от палящего солнца Джорджии под широкими шляпками, вуалями и митенками.
Сидя в прохладной тени веранды Тары, отцовской плантации, рядом со Стюартом и Брентом Тарлтонами в тот яркий апрельский день 1861 года, она являла собой прелестную картину. Её новое платье из зеленого узорчатого муслина двенадцатью ярдами пышной ткани ниспадало поверх кринолина, идеально гармонируя с зелеными сафьяновыми туфельками на низком каблуке, которые отец совсем недавно привез ей из Атланты. Лиф платья безупречно облегал семнадцатидюймовую талию – самую тонкую в трех округах, – и выгодно подчеркивал грудь, удивительно развитую для её шестнадцати лет. Но при всей скромности необъятных юбок, при всей благопристойности гладко зачесанных в сетку волос и при всем спокойствии маленьких белых рук, чинно сложенных на коленях, её истинная натура скрывалась с трудом. Зеленые глаза на подчеркнуто любезном лице были мятежными, своенравными, жадными до жизни, и вступали в явное противоречие с её учтивым поведением. Хорошим манерам её научили мягкие наставления матери и более суровая дисциплина Мамушки; глаза же принадлежали только ей одной.
По обе стороны от неё близнецы вольготно раскинулись в креслах, щурясь на солнце сквозь стаканы, украшенные веточками мяты, смеясь и переговариваясь; их длинные ноги, обутые в сапоги до колен и налитые силой наездников, были небрежно закинуты одна на другую. Девятнадцати лет от роду, ростом в шесть футов два дюйма, ширококостные и жилистые, с загорелыми лицами и темно-рыжими волосами, с глазами, в которых сквозили одновременно веселость и надменность, одетые в одинаковые синие сюртуки и горчичного цвета бриджи, они походили друг на друга, как две коробочки хлопка.
Снаружи предзакатное солнце заливало двор, озаряя ослепительным светом кизиловые деревья, которые стояли в сплошном белом цвету на фоне нежной весенней зелени. Лошади близнецов были привязаны у подъездной аллеи – крупные животные, мастью такие же рыжие, как волосы их хозяев; а у их копыт грызлась свора сухопарых, нервных гончих, неизменно сопровождавших Стюарта и Брента во всех поездках. Чуть в отдалении, с достоинством, подобающим аристократу, лежала большая пятнистая собака: положив морду на лапы, она терпеливо ждала, когда юноши соберутся домой к ужину.
Между собаками, лошадьми и близнецами существовало родство более глубокое, нежели простое соседство. Все они были здоровыми, беспечными молодыми существами, холеными, гибкими и полными огня; юноши были столь же строптивы, как кони, на которых они ездили, строптивы и опасны, но при всем том добродушны к тем, кто знал, как с ними обращаться.
Хотя все трое на веранде родились для безмятежной жизни плантаторов и с колыбели были окружены заботой слуг, лица их не казались ни вялыми, ни изнеженными. В них чувствовались бодрость и природная живость людей, проводящих дни под открытым небом и мало обременяющих себя скучными книжными премудростями. Жизнь в северной Джорджии в округе Клейтон всё еще была недавней и, по меркам Огасты, Саванны или Чарлстона, отдавала некоторой грубостью. Более старые и чопорные районы Юга свысока смотрели на обитателей предгорий Джорджии, но здесь, на севере штата, отсутствие тонкостей классического образования не считалось пороком, если человек преуспел в том, что было действительно важно. А важным полагалось: умело выращивать хлопок, крепко держаться в седле, метко стрелять, легко танцевать, изящно волочиться за дамами и пить, как подобает джентльмену.
В этих качествах близнецы не знали себе равных, и столь же примечательной была их легендарная неспособность усвоить хоть крупицу того, что таилось между книжными переплетами. У их семьи было больше денег, больше лошадей и больше рабов, чем у кого-либо в округе, однако познаний в грамматике у обоих братьев было меньше, чем у их беднейших соседей-фермеров.
Именно по этой причине Стюарт и Брент праздно проводили время на веранде Тары в тот апрельский полдень. Их только что исключили из Университета Джорджии – четвертого по счету учебного заведения, указавшего им на дверь за последние два года; а их старшие братья, Том и Бойд, вернулись домой вместе с ними, поскольку отказались оставаться там, где близнецы стали нежеланными гостями. Стюарт и Брент воспринимали это очередное исключение как отменную шутку, а Скарлетт, которая по своей воле не раскрыла ни одной книги с тех пор, как год назад покинула женскую академию в Фейетвилле, находила ситуацию не менее забавной.
– Я знаю, что вам двоим всё равно, и Тому тоже, – сказала она. – Но как быть с Бойдом? Он, кажется, всерьез собирается получить образование, а вы уже выдернули его из университетов Виргинии, Алабамы, Южной Каролины, а теперь и Джорджии. С такими то делами он вовек не закончит учебу.
– О, он может изучать право в конторе судьи Пармали в Фейетвилле, – беспечно отозвался Брент. – Да и к тому же это не имеет значения. Нам всё равно пришлось бы вернуться домой до конца семестра.
– Это еще почему?
– Война, глупышка! Война начнется со дня на день, и неужели ты думаешь, что кто-то из нас усидел бы за партой, когда гремят пушки?
– Вы же прекрасно знаете, что никакой войны не будет, – произнесла Скарлетт скучающим тоном. – Это одни пустые разговоры. Вот Эшли Уилкс и его отец буквально на прошлой неделе говорили папе, что наши представители в Вашингтоне придут к… к… обоюдному соглашению с мистером Линкольном относительно Конфедерации. И вообще, янки слишком нас боятся, чтобы лезть в драку. Никакой войны не будет, и мне до смерти надоело об этом слушать.
– Не будет войны! – возмущенно вскричали близнецы, словно их лишили обещанного подарка.
– Нет, душа моя, война непременно будет, – возразил Стюарт. – Янки, может, и трусят, но после того как генерал Борегар позавчера вышиб их из Форт-Самтера, им придется драться, иначе весь мир заклеймит их трусами. Да ведь Конфедерация…
Скарлетт нетерпеливо поморщилась.
– Если ты еще хоть раз произнесешь слово «война», я уйду в дом и захлопну дверь. В жизни мне ни одно слово так не докучало, как эта «война», если не считать «сецессии». Папа твердит о войне с утра до ночи, и все джентльмены, что бывают у него, так кричат о Форт-Самтере, правах штатов и Эйбе Линкольне, что я готова визжать от скуки! И все мальчишки только об этом и толкуют, да еще о своем дурацком Ополчении. Этой весной ни на одной вечеринке не было весело, потому что юноши ни о чем другом рассуждать не могут. Я несказанно рада, что Джорджия не спешила и вышла из Союза только после Рождества, иначе и рождественские балы были бы безнадежно испорчены. Если вы еще хоть раз скажете «война», я уйду.
Она не шутила, ибо не могла долго терпеть разговоров, где главной темой была не она сама. Но произнесла это с улыбкой, нарочно углубляя ямочку на щеке и часто-часто хлопая жесткими черными ресницами, будто крыльями бабочки. Юноши были совершенно очарованы, на что она и рассчитывала, и поспешили извиниться за то, что нагнали на неё тоску. Её равнодушие к политике не уронило её в их глазах; напротив – возвысило. Война была делом мужчин, а не дам, и её поведение они сочли неоспоримым доказательством её женственности.
