Скотина III
Слово 1
Поехали ночевать к моей банде. По пути Молот молчал, хмурился. Всю дорогу рука сжималась и разжималась нервно. Курили и молчали. Егор на зловещую фигуру косился, то и дело щупал карман.
Первым делом плечом занялся, прощупал головку на предмет перелома. Чистый вывих. Очень интересно, почему не орет, при таком повреждении должен голосить во всю глотку, а этот еще и час в экипаже трясся. Силен. Для обезболивания дал выпить стакан коньяка, подождал пару минут и приступил к вправлению по Кохеру. Выбрал пару крепких парней, дежуривших у крыльца. Одному поручил руку держать, второй пересадил пострадавшего на табурет и обхватил вокруг груди.
— Будет больно, готов?
— Давай уже, — тихо ответил Молот.
Я взял руку, осторожно согнул в локтевом суставе, затем также осторожно ротировал плечо наружу. Подал всю руку вперед и не успел закончить положенное четвертое движение, как раздался щелчок. Головка вошла в свое положенное место. Сустав вправился. Молот вскочил и начал размахивать пострадавшей рукой.
— Стой, стой, — закричал я, — Нельзя этого делать, а то опять выскочит.
Из разорванной простыни соорудил повязку Дезо, которая фиксирует всю руку.
— Неделю носить, не снимать, я прослежу.
Обработал несколько неотложных ран. Порез на боку и левой ноге пришлось почистить и зашить. Всю медицину Молот воспринимал спокойно, не издав ни единого звука.
— Все, до завтра протянешь, а там и обычного целителя найдем. Опять же завтра все разговоры и вопросы.
Выгнал всех из своей комнаты и уснул, сняв штаны до половины.
…
Проснулся от света в лицо. Нерадивый подери, если солнце так высоко, значит до обеда проспал. Все тело привычно ломило, пустота внутри отдавала в виски, также привычно.
По привычке глянул на сообщения и подивился на сорок семь пропущенных от Паши.
Голос раздался торопливый и пуганный:
— Понимаешь, Боря, тут приключилось. Я сам не понял, и ты не поверишь.
— Обязательно поверю, только ты расскажи с толком.
— Тут это, я чифирь попробовал. Не понравилось, гадость редкостная.
— Ты как успел? Я же рецепт еще не сбросил.
— Сварили. Блатные и шныри сварили. По кругу пили по два глотка.
— Эй, ты как к блатным попал? По порядку давай.
— Ну меня опрашивали сначала. Ты же мне всю верно сказал. Нельзя своих выдавать. Просто плохо это. Сказал, что сам этот стих написал просто про Таню, без всяких там наркоманов. Я про наркоманов то и узнал от этого обер-капитана. Он вопросы задавал, а Анна Львовна на него сердилась. Я молчал. Потом Анна Львовна говорила, обер-капитан сердился, а я молчал все больше. Потом прямо кричать начали друг на друга, ругаться. Анна Львовна сказала с погонами прощаться, а обер-капитан — что он вертел всю нашу семейку. И добавил, что без какой-то санкции не отпустит, одного уже отпустил. И что до утра я в камере буду, в одиночной.
— Пока все понятно, Анна Львовна забрать тебя хотела, но перестаралась. А нервы у обер-капитана после общения со мной расшатались. Дальше то что было?
— Эй, да не поместился я в одиночной, и одним боком и другим. Не закрылась дверь. Сказали, что толстый я слишком. Ну и в общую завели, где народа много, но не очень.
Я все по науке, все как ты говорил. Вошел, поздоровался. Вроде поговорили с начала с фторитетами. А они мне «Мы уже в курсе, что тут жирный по камерам чудеса творит. Давай, соловья у нас ищи». А я не в курсе, что за соловья, как искать. Смотрел направо, налево. Вот говорю, у этого рожа подозрительная, у нас в имении с такой же рожей слугу пороли.
— Дивны дела твои, Вечный ученик. Неисповедимы.
— Да, народ то бить начал этого соловья, потом оберы дубинками всех, даже мне по спине досталось. А потом обер-капитан орал, плевался и меня в другую камеру, где фторитеты главные.
Там пытали меня долго, словами. Все выспрашивали, что я за Шкилет и кто погремуху дал. Что такая погремуха не канает. Хотели меня Жиртрестом назвать и возмущались, что погремуха не прилипает. Погремуху может только авторитетный вор-на-законе давать, другая не прилипнет, а твоя прилипла. Вот меня выспрашивали, Скотина кто такой. А я есть хотел и спать. Вот.
Потом меня на верхнюю шконку загнали. На третий ярус велели лезть. И смеялись. Вся камера смеялась, как я туда лез, подталкивали вместе и снова смеялись. А я не люблю, когда смеются, я огорчаюсь. Но плакать не стал, сказал себе — все вытерплю, Борис смог, значит и я смогу. И уснул, и спал, вот.
— Пока все складно, продолжай, только выдохни.
— Ага, выдыхаю. Проснулся уже внизу. Я оказывается храпеть начал, сильно. Я храпеть сильно могу, когда стресс, а у меня как раз этот стресс и был. Меня фторитет снизу ногами пихнул и не выдержала шконка.
Потом трупы доставали. Я оказывается всех троих фторитетов задавил. В лепешку, всмятку. Смотрю, печально стало, грустно. И так на душе противно, что хоть волком вой. Двери то окрылись и там с дубинками оберы снова. А я так себе — хватит Паша, сколько можно. Хватит бояться. Я не тварь пужащщая. Ты же рассказывал. Разорвал на груди майку, растопырил пальцы и «Ну что волки позорные». И песню твою начал петь — «Сколько я порезал, сколько перерезал…».
Короче, убежали оберы, дубинки бросив, у одного даже сердечный удар. Потом бунт начался. Ну это такое веселье, когда все заключенные из камер выходят, шумят и гоняют оберов.
Короче короновали меня прямо после. Ну это тоже такая игра. Я теперь смотрящий Петровки, вор-на-законе Пашка Шкилет. И фторитет тоже. Вот потому чифирь и пили, но я уже говорил, что гадость это.
Раньше я только от разговоров с Чижиком приседал, но теперь пришлось облокотиться, потому как ноги стали подрагивать.
— Утром то успокоилось все, но меня обер-капитан отпускать не велел. Дедушка сам порталом прилетел, ругался громко. По моей вине шесть трупов, пять оберов у целителей и двадцать два заявления об отставке или переводе за полярный круг. Ну это так говорят. Доказательства есть, все записано. Дедушка доказательства эти смотрел, морщился, потом за закрытой дверью с обером. И меня отпустили. Дедушка велел дома сидеть в квартире, и что на учебу я ходить не должен больше. А он думать будет. Еще говорил охране тебя, Боря, почему-то найти и яйца открутить. Только я не понял, пошутил наверное.
— Да, Паша, крутанула тебя жизнь. Лови на милость слова для бата, учи наизусть. Потом покажу, как правильно читать надо. Мне тоже подумать надо, как и дедушке.
Нечего тут думать. Уплывает реальность, размывается, как непойми что. Я всегда был человеком, который полностью контролирует свое окружение. Полностью. Это ощущение пропало, потеряно, или его с самого начала не было.
Вышел во двор, Молот сидел в одних подштанниках и наблюдал за дефилирующими бандюганами в костюмах. Безо всякой повязки, хотя мое дело — предупредить, в няньки не нанимался. Обнаженное тело, перевитое мускулами, не такими, как у Митрофана, а сухими, без единой капли жира. Страшно напряжен, близко не подходи.
Бодрая старушка с явным тетральным опытом гоняла пятерку по импровизированному подиуму.
— Ногами не загребай. Спину прямо. Вперед смотри, а не под ноги. Откуда вы взялись на мою голову. Спину ровней, от бедра. Клячи водовозные.
Хорошо, ребята постепенно осваиваются, вот догадался кто-то репетитора нанять. Таки в костюмах ходить — это не старушек в подворотнях щемить.
Молот приблизился.
— Борис, это что за рассадник? Меня на криминал не тяни. Идейный я. За кров спасибо, но…
— Не торопись, — перебил я, — это просто прикрытие. Все будет, и идеи, и настоящие враги. Мы этот мир не просто перевернем, мы его наизнанку вывернем. И не будем распыляться на мелкие пчелиные укусы, надо ударить в самое сердце, но для этого надо точно определить, где оно.
— Холль тоже говорил, надо выжидать, — костяшки на кулаках снова заскрипели, — говорил и говорил, а я ждать устал. Если ты тоже все время говорить будешь и выжидать…
