Annotation
После развода Ева получает неожиданное наследство — старый постоялый двор. Чтобы дом остался ей, нужно провести в нём двадцать девять ночей подряд, до 31 октября.
В первую же ночь выясняется: после полуночи сюда приходят гости с Ночного тракта — дороги, которой почти сто лет нет на картах. И некоторые из этих гостей давно мертвы.
Северин Чернов знает о доме слишком много. И совершенно одинаково выглядит на фотографиях 1913 и 1998 годов.
Бабушка оставила Еве правила: не открывать заднюю дверь; после 00:13 впускать того, кто постучит трижды; Северину не верить безоговорочно.
И одну фразу:
«Твоя мать не умерла там, где тебе сказали».
Чем ближе 31 октября, тем чаще Ночной тракт подходит к дому. И Ева узнаёт: удержать границу могут только Хозяйка и Хранитель.
Для этого им придётся заключить договор.
Только здесь такой договор по старинке называют браком.
Ночной тракт
Глава 1. Восемь лет
Глава 2. Дом, которого нет на карте
Глава 3. Последнее правило бабушки
Глава 4. Первый постоялец
Конец ознакомительного фрагмента.
Ночной тракт
Глава 1. Восемь лет
У нотариуса был стол с отделкой под орех. На правом углу кромка отошла миллиметра на два, и я смотрела на неё, пока Антон подписывал последнюю страницу соглашения. Два миллиметра я могла исправить. Восемь лет — нет.
— Здесь и здесь, — сказал нотариус и подвинул лист ко мне.
Я расписалась дважды. На второй подписи ручка перестала писать; пришлось провести по полю ещё раз. Нотариус дал свою. Антон сидел напротив, положив ладони на колени, и не смотрел на меня. За восемь лет я знала этот его способ ждать неприятного разговора: не трогать вещи на столе, не поправлять часы, держать спину слишком прямо.
Нотариус собрал бумаги, разложил наши экземпляры по папкам и объяснил то, что уже объяснял сорок минут назад. Я слушала и по привычке сверяла итог. Выписка. Соглашение. Копия доверенности по машине. Никаких общих счетов. Никаких совместных обязательств, о которых я не знала. Последний пункт был особенно полезен.
Ещё весной я не смогла бы с уверенностью сказать, на чьё имя оформлен кредит на студию. Мне казалось, это нормально. Антон занимался банком, я — проектами. Он разговаривал с бухгалтерией, я — с подрядчиками. У нас была семья, а не ООО, зачем считать, кто за какую бумагу отвечает. Теперь ООО осталось Антону. Вместе с кредитом. Мне — машина, остаток на общем счёте и два клиента, один из которых третий день не отвечал на сообщения.
— Всё, — сказал нотариус.
Антон поднял голову. Я закрыла папку. Слово оказалось будничным. Никакого щелчка внутри, никакой пустоты в животе. Просто всё. Можно было надеть пальто, проверить, не забыта ли перчатка, и освободить кабинет следующим людям.
На улице моросило: мелкая вода висела в воздухе и через пять минут оказывалась под воротником. Антон придержал мне дверь. Я машинально сказала «спасибо» и сразу разозлилась на себя за раздражение: привычка быть вежливой не означала, что брак продолжается. Его машина стояла у тротуара. На заднем сиденье лежали белые пионы.
Сезон давно закончился. Значит, их либо заказывали заранее, либо специально искали. Большой плотный букет, серо-зелёная бумага, лента без блеска. Такие вещи никогда не получаются случайно. На втором свидании Антон принёс мне белые пионы и полтора часа извинялся, что не догадался спросить, люблю ли я цветы вообще. Я тогда сказала, что люблю.
Сейчас вспомнила не его лицо, а вазу — узкую, неправильную для пионов. Стебли пришлось обрезать ножом для хлеба, потому что другого у меня не было.
— Ева.
Я уже спустилась с крыльца.
— Что?
Антон остановился на верхней ступеньке. Он выглядел уставшим, но не несчастным.
— Ты нормально доедешь?
— До куда?
— Ну... домой.
Домом пока была квартира Лизы, куда я перевезла две коробки вещей. Моих вещей оказалось меньше, чем я думала. Половина кухни, например, юридически никогда не была моей проблемой: чайник купил Антон, кофемашину — фирма, стол достался от его родителей.
— Доеду.
Он кивнул, но не ушёл.
— Если с деньгами будет...
Он не закончил.
— Что?
— Ничего. Просто первое время. Если вдруг.
Вот это я поняла сразу.
— Не надо.
— Я не про алименты, Ева.
— У нас нет детей. Было бы странно.
Он сжал губы. Раньше это означало: сейчас скажет что-нибудь осторожное, чтобы я не обиделась. Я раньше считала эту осторожность заботой. Возможно, иногда так и было.
— Я могу перевести тебе ещё. Не сейчас, потом. Без... — Он поискал слово. — Без условий.
Мне стало жарко под мокрым пальто. На общем счёте оставалось достаточно, чтобы несколько месяцев платить за аренду, еду и бензин, если не случится ничего крупного. Вчера я считала это в таблице. С тремя вариантами: оба клиента платят; платит один; не платит никто. Третий вариант заканчивался неприятно быстро.
— У меня работа, — сказала я.
Это было не совсем ложью. Работа действительно была. Денег от неё пока не было. Антон посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Я знала, что он умеет замечать такие вещи. Но он только сказал:
— Хорошо.
Телефон у него в кармане завибрировал. Антон не достал его. Мне не нужно было видеть имя.
— Тебя ждут.
— Она может подождать.
Я перевела взгляд на пионы.
— Не надо заставлять человека ждать с цветами в машине. Они и так недолго стоят.
Антон опустил глаза. Я сразу пожалела о фразе: слишком легко получилось попасть именно туда, куда я целилась.
— Ева, я правда не хотел, чтобы всё закончилось так.
— Я знаю.
Это было хуже любого ответа на вопрос, как именно он хотел, чтобы всё закончилось. Я перешла дорогу к своей машине. Правый задний фонарь всё ещё был треснут. Я месяц собиралась заказать новый плафон и каждый раз находила что-нибудь важнее. На панели две недели горел датчик давления в правом переднем колесе. На шиномонтаже сказали, что датчик врёт.
Я открыла машину и положила синюю папку на пассажирское сиденье. Она была почти пустой: несколько листов, две прозрачные вкладки, копия паспорта. Я купила её утром, потому что среди вещей после переезда не нашлось ни одной свободной папки. Телефон зазвонил, пока я пыталась пристроить зонт так, чтобы он не залил сиденье. Номер был незнакомый. Я сбросила. Он позвонил снова. На третий раз я ответила.
— Да.
— Евгения Андреевна Воронцова?
Я перестала бороться с зонтом. Так меня называли банки, государственные учреждения и мама — обычно в те моменты, когда я уже понимала, что натворила, но ещё надеялась, что она не заметила.
— Да.
— Михаил Сергеевич Руднев, нотариус города Зареченска. Вам удобно говорить?
За лобовым стеклом осталась нотариальная контора, из которой я только что вышла.
— Смотря о чём.
— О наследственном деле.
Я подумала, что он ошибся номером. Потом — что это мошенники. Потом он назвал мою дату рождения и имя матери. Марина Сергеевна Воронцова. Я услышала всё остальное — шум машин, дворники на соседнем автомобиле, чей-то смех у входа в кафе. Но перестала различать, что из этого ближе.
— Повторите, пожалуйста.
— Имя матери?
— Нет. Дальше.
В трубке зашелестела бумага.
— Двадцать второго сентября умерла ваша бабушка, Анастасия Григорьевна Воронцова.
Я сунула зонт между сиденьем и дверью, промахнулась и уронила его на пол.
— Понятно.
Ничего мне не было понятно. Последний раз я видела бабушку пятнадцать лет назад. Мне было восемнадцать. Я приехала в Зареченск с одной целью — добиться ответа про маму. Бабушка не ответила. Я кричала в её кухне, а она стояла у окна, сложив руки на груди, и ждала, пока я выговорюсь.
Потом сказала: «Когда придёт время, ты всё равно вернёшься».
