Друид. Том 8. Зимние травы
Глава 1
В конторе Астахова стоял запах крепкого кофе и сургуча. Одного этого мне хватило, чтобы понять, как прошла ночь у лучшего юриста Волгина.
Очевидно, он не спал. Всю ночь провёл за работой.
Аркадий Аристархович сидел за столом в том же сюртуке, в котором, видимо, был и вчера, судя по заломам на локтях, и перед ним лежали три стопки бумаг, выровненные по линейке. Штора на окне была задёрнута наполовину, писаря из приёмной он отослал, и дверь за мной запер на ключ, чего не делал ни разу за всё наше знакомство.
— Присаживайтесь, барон, — сказал он вместо приветствия. — Кофе предлагать не стану, он у меня кончился к четырём утра. Разговор у нас выйдет длинный, и начну я его по порядку, с бумаг. Так мне привычнее, а вам полезнее.
Я сел и положил пальто на колено. Кресло у него было жёсткое, но я устроился в нём с удобством.
И мы начали говорить о Шатунове. О враге, которого я уже давно вычеркнул из памяти.
Но он вернулся.
И как он вернулся из психиатрической лечебницы — вопрос отдельный.
— Стопка первая, — Астахов положил ладонь на левую. — Выписка. Я поднял всё, что поднимается за одну ночь, и скажу вам как юрист: придраться не к чему. Комиссия настоящая, в полном составе, все шестеро с именами и стажем. Заключение оформлено по уставу, подписи подлинные, я сверял лично. Если вы надеялись, что бумаги окажутся грязными и мы оспорим их через губернию, оставьте эту надежду сразу.
— А старое заключение? — спросил я. — То, по которому его закрывали. Его отменили?
— В том и дело, что нет, — юрист поднял на меня глаза, и в них я увидел то, ради чего он не спал. — Старое дело никто не трогал, барон. Никто не доказывал, что он был здоров тогда. Признано, что болен был по-настоящему всё то время. А теперь исцелился. Полностью, без остатка, впервые в истории губернской медицины. Понимаете разницу? Вас и ваших прошлых дел это не касается никаким боком, пересматривать нечего. Юридически всё чисто до скрипа. И вот от этого скрипа, барон, мне вторые сутки не по себе.
Он отодвинул левую стопку и придвинул среднюю, самую тонкую.
— Стопка вторая. Здесь того, что на бумаге, почти нет, и я скажу вам почему: слежу за этим человеком с того дня, как его увезли.
— Но я ведь, насколько мне помнится, не просил вас об этом?
— Не по вашему поручению, по собственному разумению: у вас с ним были счёты, дуэль и вражда, а такие люди из моей памяти не выпадают. Так вот, следить за ним было легко вплоть до осени. Обычный пациент, типичное отделение, стандартные порядки. Вы знаете, как у нас содержат душевнобольных, барон?
— Догадываюсь.
— Лучше не догадывайтесь, — сухо сказал Астахов. — Скажу коротко: с ними не церемонятся. Холод, надзиратели, общие палаты. Так он и жил там всё это время, и сведения о нём стоили мне рубль за листок. А потом наступил октябрь, и сведения кончились. Не подорожали, барон. Именно кончились.
— Не томите, — попросил я. — Что вы имеете в виду?
— Отделение закрыли для посторонних, персонал сменили, бумаги перестали выходить за стены. Мои знакомые в лечебнице замолчали все разом, и один из них, человек не робкий, вернул мне задаток. Понимаете, что это значит в наших краях?
— Что кто-то платит больше, — сказал я. — Или пугает лучше.
— И то, и другое, полагаю. Я поднимал цену трижды, барон, и трижды мне возвращали деньги, а один трактирщик при этом смотрел мне за плечо, на дверь.
— Надо было сообщить мне об этом раньше, — подметил я. — Быть может, я бы добавил больше денег, и мы бы…
— Всё решили? Нет, — перебил Астахов, а затем перевёл взгляд на бумаги. — То, что лежит в этой стопке, я получил вчера — от человека, который передал мне это едва ли не ценой собственной шкуры. Имени его не будет знать никто, включая вас. А рассказал он вот что.
Астахов раскрыл тонкую папку, но читать не стал, потому что знал её наизусть.
— В октябре Шатунова перевели в отдельное крыло. Палата с мебелью, стол, своё бельё, прогулки без надзирателя. К нему начали пускать гостей, барон. К душевнобольному, в закрытую лечебницу — по вечерам, а иногда и по ночам.
— Что за гости?
— Кто такие, никто не знает: приезжали в закрытом экипаже, проходили через отдельный вход, записей о них нет ни в одной книге. И последнее — самое тревожное. Лекари между собой отмечали, что во время этих визитов в крыле скакал магический фон. Измерительные артефакты врали, охранные контуры звенели без причины, у сестёр гасли накопители в ладанках.
— Есть тому объяснение?
— Нет. Что там происходило за дверью, не знает ни одна живая душа. А через месяц таких визитов комиссия обнаружила, что он исцелён.
В комнате повисла пауза, только часы на шкафу отсчитывали секунды.
— А комиссия? — спросил я. — Шестеро с именами и стажем. Их кто-нибудь расспрашивал?
— Расспрашивал один газетчик, по своей охоте, — Астахов усмехнулся без веселья. — Все шестеро ответили ему одно и то же, слово в слово, барон: я проверял записи. Учёные люди с тридцатилетним стажем так не говорят. Так отвечают выученную заранее фразу, понимаете? Больше вопросов им никто не задавал.
— Тогда извольте вывод, Аркадий Аристархович, — сказал я. — Вы ведь ночь просидели не ради пересказа, а ради вывода.
— Ради вывода, — согласился он и закрыл папку. — Он будет коротким и не юридическим, так что прошу на меня не ссылаться. В лечебницу положили одного человека, барон. А вышел из неё другой. Что у него теперь в голове — не скажет ни один лекарь, потому что лекари, что вели его последний месяц, молчат. Что у него теперь с даром, не скажу и я, но фон в том крыле менялся не просто так.
— И где он теперь? — спросил я.
— Направился из губернского города не домой: в имении его не ждут, я проверил ещё вчера. Куда — неизвестно. Потому совет мой вам простой, и даю я его не как юрист, а как человек, который получает от вас жалованье и намерен получать его долго. Будьте начеку. У этого человека есть за что мстить вам, и теперь у него есть на это силы, свобода и, похоже, друзья, которых лучше не иметь во врагах.
Я смотрел на три стопки бумаг и молчал.
Слово «мстить» юрист произнёс легко, очевидным для себя: дуэль, вражда, проигранные Шатуновым земли. Юрист не знал главного, и узнать ему было неоткуда.
Он практически прямо повлиял на смерть моего отца. Доказательств не существовало, знали об этом двое на всём свете, и второй из них разливал сейчас по склянкам отвары в моём санатории. Павел Демьянович, отец Лизы.
Так что счёт за месть тут был открыт с двух сторон, и мой список причин для отмщения был длиннее.
— Распоряжения будут такие, — сказал я. — Первое: любое движение этой фамилии по бумагам — земля, купчие, векселя, доверенности — я узнаю первым в тот же день.
— Договорились.
— Второе: следите за всеми, кто станет покупать или продавать что-либо рядом с моими границами. Третье: людей своих больше в лечебницу не посылайте. Кто закрыл то крыло, тот умеет считать гостей, и рисковать вашими знакомыми я не хочу. Расходы запишете на меня отдельной строкой.
— Уже записал, — Астахов позволил себе первую за утро усмешку. — Приятно работать с человеком, который распоряжается быстрее, чем я успеваю советовать.
* * *
Обратно мы ехали через просыпающийся Волгин. Грач поглядел на моё лицо, хмыкнул и высказался один раз за всю дорогу.
— По лицу вашему, барин, вижу, что у стряпчего Астахова накормили вас плохо.
— Это точно. Зато честно, — усмехнулся я, и на этом разговор наш кончился.
Я раскладывал всё, что узнал, по полочкам. На моей доске, среди уже расставленных фигур, появилась новая — и хуже всего было то, что я не понимал, чья она. Своя, с собственной злобой и счётом ко мне? Или её вырастили в том закрытом крыле те самые ночные гости, у которых от визитов звенят охранные контуры?
