Мирошников. Грехи и тайны усадьбы Липки - Вагнер Идалия

– Ну что ж, – Иван встал из-за стола, – пройдемте в кабинет. Надеюсь, я вас все же смогу удивить.

***

Еще в прошлый раз Мирошников воспринял кабинет хозяина с удивлением. Меценат-преступник имел еще третье лицо – ученый-географ. Кабинет был увешен картами, картинами о дальних странах, в массивных классических шкафах темного дерева теснились справочники, а на столе лежали раскрытые книги, несколько фигурок, вырезанных из моржовой кости, и гордо высился огромный глобус.

Иван и Константин разместились в двух мягких креслах, между которыми на небольшом столике лежали три очень старые книги в переплетах, похожих на шкуру животных.

– Сколько мне помнится, Константин Павлович, я еще в прошлый ваш приход просил не удивляться, что у меня налажены определенные каналы, по которым есть возможность узнавать кое-какие новости вашего ведомства.

Сыч замолчал, а Мирошников недовольно поморщился при словах о том, что криминальному миру известно гораздо больше, чем можно предположить.

– Ну-ну, не сердитесь, господин следователь. Не всегда это плохо, да и доходит до меня очень немногое. Но содержание разговора полицмейстера с его старинным другом не слишком большой секрет. Тем более что они разговаривали при большом скоплении народа. Таким образом, я знаю, что Горбунов собирался просить вас провести расследование в частном порядке по странной истории семейства Аристовых-Злобиных. Думаю, он вряд ли изменил свое решение, и вы в курсе дела. Я прав?

– Да, я в курсе дела, – подтвердил Мирошников.

Сыч продолжил:

– Должен вам сказать, а это очень немногие знают, что я по матушке Злобин. Нет-нет, никакого прямого отношения к семейству Аристовых-Злобиных я не имею. Я родился в небольшой деревне, где все жители записаны Злобиными, поскольку владели этой деревней бояре Злобины, которые стали одним крылом семейства, о котором мы сейчас говорим.

Когда-то сын боярина Аристова взял в жены девицу Злобину, оттуда пошел род. Так вот, в моей деревне был небольшой приход. Церквушка там была совсем маленькая, деревянная. Я был еще совсем мальцом, когда она однажды загорелась. Батюшка, выбегая из горящего здания, успел захватить вот эти вот церковные книги, которые здесь лежат. Погорельца приютила моя семья, поскольку его домишко тоже пострадало при пожаре. Батюшка скоро умер, а книги так и остались в нашей семье, пока я их не забрал, когда родителей не стало.

Не могу сказать, что я очень хочу их вам отдать на изучение, потому что, как вы сами видите, у меня есть склонность к научным изысканиям, но на некоторое время одолжить могу. Обратите внимание: оклады выполнены из телячьей кожи, страницы – из бумаги верже. Знаете, что это такое?

Бумага верже изготавливалась из льняного или пенькового тряпья. Можете полюбопытствовать: видите, на просвет просматривается сетка из полос.

Почему я думаю, что вам может быть интересно? Потому что трудолюбивые священнослужители записывали в этих книгах все события, связанные с хозяевами. Были времена, когда на Руси грамотными были только священнослужители, да и то не всегда. Как я знаю, некоторые тоже ни читать, ни писать не умели, а служили по памяти. Но тот, про которого я рассказал, грамотный был и что-то писал. Не зря он из огня именно книги спасал.

Я пытался читать, но в самом начале там написано на старорусском, на котором уже никто не говорит, да буквы полустерты. Все очень непонятно, пока не было времени и желания углубиться в работу. Честно говоря, я не думал, что там что-то полезное можно найти: только, кто родился, кто умер, что война началась, или пшеница не уродилась.

А у вас есть помощница – дочка ювелира Рахель. Она, насколько я знаю, обожает такие вещи разбирать. Пусть посмотрит, как из Липок вернется. Да-да, я и об этом знаю, – Сыч не дал ничего сказать Мирошникову, – я буду рад, если чернокудрой барышне удастся отыскать что-то полезное для вашего расследования.

Мирошников осторожно взял в руки старую книгу, перелистнул несколько страниц, попытался прочитать маленькие буквицы, чем-то напомнившие клинопись, и тоже ничего не понял. Неожиданно он чихнул и чуть не выронил книгу из рук.

Сыч засмеялся и забрал у него книгу:

– Об этом я тоже знаю. Работа с пыльными древностями вам противопоказана. Поэтому я и сказал про девицу Рахель. Ей, мне кажется, чем древнее, тем лучше. Да вы чихайте-чихайте, Константин Павлович. Не чинитесь. Я же понимаю, что у вас такая особенность.

Может, там и нет ничего такого, что вам поможет. А может, интересное что-то зацепите.

Не успел Мирошников, внутренне костеря себя за слабость перед лицом криминального авторитета, отойти подальше от опасных книг и прочихаться, как с улицы раздался лай собак, странные щелкающие звуки и крики.

Иван изменился в лице и вскочил с места. В это время, коротко стукнув в дверь, в комнату ворвался молодой мужчина.

– Ваня, шухер. Ежовцы.

В единую секунду Сыч из расслабленного гостеприимного хозяина превратился в опасного бойца и командира. Он резко приказал:

– Ахмед, береги гостя. Твоя задача.

И выбежал из комнаты.

Мирошников не успел еще ничего понять, как Ахмед закрыл дверь на ключ и оттеснил его в угол со словами:

– Ваше благородие, извольте в уголок. Это приказ Ивана. Наши дела вас не касаются. Организуем здесь оборону на случай, если все же прорвутся, хотя не должны. Этот дом много чего видел.

Мирошников, сжав кулаки, сидел на стуле в углу и думал о совершенно дурацкой ситуации. Работник органов правопорядка сидит в гостях у криминального авторитета, а в это время на дом нападают какие-то бандиты-ежовцы. Что делать? Выйти, размахивая пистолетом, и кричать: «Стоять, ни с места! Полиция!». В пылу перестрелки, а на улице шел конкретный бой, ни одна, ни другая сторона его не пощадит. И Сыч не успеет спасти. И вообще получалось, что он в данную минуту находится на стороне бандита Ивана Сыча. Совершенный казус!

В ночь-полночь в Атамановку никто полицию вызывать не будет. Вряд ли кто возьмется вызывать, да и вряд ли кто приедет. Оставалось сидеть в уголочке и смотреть, как Ахмед организует у двери заграждение из массивного шкафа и палкой сбоку закрывает внутренние ставни на окнах. Это оказалось очень кстати, потому что нападавшие явно знали расположение комнат, раздались выстрелы, одно стекло жалобно дзынькнуло и рассыпалось.

– Уроды, – сквозь зубы прошипел Ахмед.

Потянулись томительные минуты. Звуки выстрелов слышались все чаще и чаще. Собаки лаяли, надрывались. Внезапно одна из них громко взвизгнула и затихла. Остальные залаяли еще с большей злостью. Ахмед, сидевший у своей баррикады, коротко резюмировал:

– Пришибли собачку, утырки мерзкие. Каждую дрессировали специально под требования Ивана. Больших рыжиков стоили волкодавчики. Зато вернее охраны не было.

Потом стало слышны громкие мужские крики, зато выстрелы затихли. Воспользовавшись относительной тишиной, Мирошников, который так и сидел в углу в недоумении, что делать, спросил:

– Ахмед, кто такие ежовцы? Что-то знакомое.

Тот с готовностью ответил:

– Как же, ваше благородие! Может, вы слышали про Сеньку Ежика. Это не фамилия такая, а из-за его привычки работать стилетом, у нас его ежиком зовут. Он у него постоянно при себе. Такой артист в этом деле! Что сумку порезать у бабы, что фраера неугодного чикнуть – один у него инструмент. Волыну может не носить, а стилет – обязательно!

Да удар у него фирменный – снизу вверх. Наверняка бьет. Проколов у него не бывает. Если взялся, то обязательно кто-то зажмурится.

Мирошников вдруг вспомнил два последних убийства, которые они с Горбуновым сочли серийными – настолько идентичными были удары острым узким предметом. Не иначе, этот Ежик отметился.

А Ахмед продолжал:

– Мокруху залепить для Сеньки проще простого. Почти также просто, как просто исканителить лоха, чтобы лопухами не отсвечивал. Сенька по Питеру куражится. Самый большой у хабар у Ежика – это от самоделок. Тут у него самое ржавье идет.