Системный рыбак 6 (СИ) - Шиленко Сергей

У Эммы же их число увеличилось до восьмидесяти шести.

— Поздравляю, — я потрепал её по макушке. — Теперь ты официально талантливее любого монстра в нашем региона, возможно даже в стране.

Она фыркнула и ткнула меня кулачком в бок. Кулачок был костлявый и острый, но это ничего. Откормлю.

Пока я сидел перелистывая бумаги, Эмму хватило продержаться в состоянии «я сейчас лопну» ровно десять минут.

Как показывает практика, детский организм представляет собой уникальный биореактор, способный переработать тонны сахара и чистой духовной энергии в концентрированное шило в заднице за рекордные сроки. Сначала сестра начала болтать ногами, потом сползла с дивана и принялась нарезать круги вокруг стола, а затем и вовсе заявила о невыносимой скуке от созерцания того, как я изучаю взрослые бумажки.

— Ив, можно я пойду к фонтану? — она дёрнула меня за рукав. — Там рыбки. Хочу посмотреть, как они плавают.

Я покосился на Рида. Кот сидел на спинке кресла и умывался, но при упоминании рыбок его уши локаторами развернулись в сторону сестрёнки.

— Можно. Только из поместья ни ногой. Рид, присмотри за ней, а если кто-то чужой подойдёт к воротам ближе чем на десять метров, разрешаю откусить ему ногу.

Кот спрыгнул на пол с глухим стуком и выразительно мяукнул, давая понять, что инструкции по охране периметра приняты к исполнению. Эмма с визгом выбежала в коридор, а Рид потрусил следом с видом утомлённого няньки, которому катастрофически недоплачивают рыбой.

В комнате повисла тишина, и я остался один на один с наследством Виктора.

Персики съедены, звёзды усвоены, но на столе стоял последний предмет: чаша из матового стекла, которая выглядела невзрачно, как обычная салатница, которую забыли помыть после жирного соуса. Однако в гроссбухе дяди напротив неё стояла пометка «Чаша Памяти» и длинная инструкция по активации, потому что эта штука работала как магический проектор, способный воспроизводить загруженные в неё воспоминания.

Я придвинул чашу к себе. Её стекло холодило пальцы своей шершавой поверхностью. Согласно записям, Виктор использовал её как личный дневник для особо важных моментов, видимо, паранойя заставляла его фиксировать всё, что он боялся забыть или хотел сохранить для потомков. Ну что ж, потомок здесь и готов внимать.

Ладонь легла на дно чаши, и я влил поток духовной энергии.

Стекло отозвалось мгновенно: матовая поверхность налилась молочным светом, а затем из чаши ударил луч, плотный и яркий поток света, который врезался в потолок, рассыпался веером и сформировал в воздухе объёмное изображение. Голограмма дрогнула, обрела чёткость и цвет.

Передо мной возникла роскошная комната с высокими сводами и знамёнами на стенах, где на ткани был вышит герб в виде двух скрещённых мечей на фоне пламени. Это точно было не наше захолустное поместье, а что-то гораздо более древнее и величественное.

В центре комнаты стояла колыбель, над которой склонились двое. Мужчину с широкими плечами и тёплой улыбкой я узнал по рисункам Эммы и портретам в гостиной, потому что это был мой отец, здесь выглядевший моложе и сильнее, без печати усталости, что застыла на холстах. Рядом с ним стояла женщина с тёмными волосами, моя мать, которая держала на руках свёрток.

— Борис, смотри, — она склонилась над младенцем. — Он открыл глаза.

Отец наклонился, и в его руке блеснул артефакт измерения, похожий на тот, что развалился сегодня на площади, только сделанный на много изящнее. Он поднёс кристалл к младенцу, и камень вспыхнул так ярко, что изображение в чаше засветило, заставив меня прищуриться.

— Тысяча… — отец побледнел. — Юлия, у него тысяча звёзд. Это невозможно, это уровень Основателя!

Картинка сменилась рывком, без перехода.

Та же комната, но теперь в ней было тесно от людей, потому что чужаки в дорогих одеждах с гербами Главной ветви клана Винтерскай стояли полукругом, и от их фигур даже через голограмму веяло могильным холодом и высокомерием. Вперёд вышел старик с сухим лицом и глазами-буравчиками.

— Решение Совета старейшин окончательное, — скрипел старик, как несмазанная телега. — Ребёнок побочной ветви не может обладать таким потенциалом, это нарушает баланс. Наследник Главной ветви, юный господин Валериан, имеет всего сто звёзд, и появление вашего сына ставит под угрозу авторитет правящей семьи.

— И что вы предлагаете? — отец едва сдерживал ярость. — Убить его?

— Зачем же так грубо, — старик усмехнулся одними губами. — Мы просто пересадим звёзды, потому что господину Валериану они нужнее для процветания всего клана. А ваш сын послужит семье как донор.

— Только через мой труп! — рявкнул отец, и вокруг его кулаков вспыхнуло пламя четвёртой ступени.

Рядом с ним встала мать, обнажая парные клинки, и, к моему удивлению, рядом с ними встал Виктор, молодой, злой, с горящими глазами, закрывший собой колыбель. За их спинами выстроились ещё с десяток человек: дяди, тёти, кузены, вся младшая ветвь клана Винтерскай.

— Вы не тронете племянника! — крикнул Виктор.

Бой был коротким и кровавым.

Я смотрел, как моих родственников убивают одного за другим, потому что мастера Главной ветви, практики пятой и шестой ступеней, просто раздавили сопротивление. Сапог давит муравьёв с большим уважением к ним.

Когда на ногах остались только отец, мать и Виктор, старик поднял руку, останавливая бойню.

— Борис Винтерскай имеет заслуги перед кланом, — процедил он с явным неудовольствием. — Совет постановил сохранить жизни: ему, его жене и брату, но сохранить силу мы им позволить не можем.

Отца поставили на колени, и удар ладони в грудь прозвучал как ломающееся стекло, ведь его море души разбилось вдребезги, сбрасывая культивацию с четвёртой ступени до жалкой второй. Матери и Виктору выжгли энергетические каналы, превращая их в калек, неспособных подняться выше закалки тела.

А потом они забрали меня.

Младенец в колыбели плакал, пока старик проводил ритуал, и из крошечного тельца вытягивали золотую пыль: мои звёзды, силу и будущее. Тысяча искр перетекла в специальный сосуд, оставив ребёнка пустым и тихим.

— Вы изгоняетесь в Дикие Земли, на окраину Империи, — бросил старик, вытирая руки шёлковым платком. — Живите в грязи, как и положено мусору. И запомните: если кто-то из вас попытается пробудить родословную или вернуться к культивации, мы вернёмся, и тогда в живых никого не останется.

Изображение перескочило вперёд, и счётчик времени в углу голограммы показал шесть лет.

Деревня Речная Заводь. Наш деревянный дом, ещё новый, пахнущий смолой. Чаша прокручивала фрагменты быстро, как листы бухгалтерской книги, и из этой мозаики складывалась картина, которую я не ожидал увидеть.

Семья Винтерскай не просто выжила в изгнании. Она процветала. Знания практиков четвёртой ступени, пусть даже искалеченных, на духовно бедных землях стоили дороже золота. Это вылилось в поместья, земельные наделы, торговые контракты по всей стране. Род Винтерскай за шесть лет из нищих изгоев превратился в одну из самых состоятельных семей региона, при этом намеренно оставаясь жить в деревне, подальше от столичных глаз и культиваторской суеты.

Но сила к ним так и не вернулась.

Чаша показала, как отец сидел в медитации часами, пытаясь раз за разом склеить осколки. Виктор был ещё упорнее и злее, но результат был удручающим. Его выжженное море души не могло вместить ни капли духовной силы, даже звёзды таланта не приживались, скатываясь в пустоту, как вода через решето.

А потом родилась Эмма и артефакт проверки обнаружил у неё пятнадцать звёзд…

Чаша пролистала несколько лет спорами между братьями, и все они крутились вокруг одного. Виктор горел надеждой: восстановить культивацию, вернуться в клан, отомстить. Борис каждый раз отказывал. Тихо, твёрдо, без объяснений, которые и так были очевидны. Дети должны жить в безопасности, а месть погубит остатки семьи.

Но с каждым отказом что-то менялось в лице Виктора. Вот он спорит яростно, стуча кулаком по столу. Затем настойчиво просит, сдерживая дрожь. А вот молчит, и его молчание хуже крика…