Три поколения железнодорожников - Согён Хван

Там, где строилась железная дорога, стали появляться привидения. Мин и сам наткнулся на одно из них. Это случилось во время прокладки туннеля под невысокими холмами, пересекавшими равнину. Вечерняя бригада, заложив в туннеле динамит, выбралась наружу. Оставалось только поджечь фитиль да дождаться, когда громом грянет взрыв и из входа в туннель вылетят камни и пыль. Как вдруг один из выбежавших в самом конце закричал:

– Подождите, подождите, кто-то остался внутри!

Инженер с усталым выражением лица переспросил по-японски, и переводчик сообщил ему, что внутри остался человек.

– Какой болван препятствует проведению работ?! – вскинулся инженер и направился к рабочим, переводчик поспешил за ним.

– Человек внутри кричал: «Спасите!» – сказал один рабочий и спросил стоявшего рядом товарища: – Ты ведь тоже слышал?

– Кажется, он сказал: «Мамочки!»

Инженер, которому переводчик передал эти слова, взбесился:

– Какие еще «мамочки», кто-то просто не хочет работать!

Он приказал вытащить мерзавца. Мин, взяв с собой еще двоих бригадиров, отправился в туннель. Держа в руках факелы со смоченными в керосине комками ваты на концах, они осторожно шли вдоль земляных стен, из которых тут и там торчали камни. Они добрались до места, где остановилась прокладка туннеля, но следов присутствия человека не обнаружили.

– Что за дела? Никого нет.

– Это им с голодухи померещилось.

Все расслабились и уже развернулись было уходить, но тут бригадир Мин услышал голос. Сзади глухо, но отчетливо прозвучало: «Спаси-и-ите! Спаси-и-ите!» Мин замер, остальные, видимо, тоже услышали этот голос. Оглянувшись, Мин крикнул:

– Кто здесь?!

Он посветил в разные стороны факелом, но перед ними была только преграждавшая путь земляная стена. И оттуда звучал ноющий мужской голос. Неизвестно, кто первым рванулся с места, но вскоре уже все трое, спотыкаясь и падая, бежали прочь из туннеля. Понятно, что с работами на тот вечер было покончено.

А с женой Мина Анян-тэк произошел вот какой случай. В любые дни – жаркие и холодные, ясные и дождливые – она на своей телеге возила еду на строительные участки. Если под строительство выделялся какой-нибудь участок, Анян-тэк закупала в окрестных деревнях сезонные овощи, квасила кимчи, готовила еду и по проселочным дорогам ездила туда вместе со стариком-напарником, который управлял телегой. Однажды глубокой осенью они запаздывали с вечерним перекусом – солнце село, и стало темно, да еще пошел мокрый снег. В такие дни холод как будто просачивается сквозь одежду. Старик сидел на телеге впереди и, цокая языком, подгонял быка, а Анян-тэк сидела, свесив ноги, сзади, рядом с рисом и закусками. Вдруг вдалеке показалась какая-то женщина в юбке и чогори, с полотенцем на голове и стала догонять телегу. Как эта женщина могла двигаться настолько быстро?! Не успела Анян-тэк так подумать, а женщина уже пронеслась мимо телеги. И вроде бы украдкой бросила взгляд на Анян-тэк.

– Ай, что это такое?!

В изумлении Анян-тэк наклонилась и вывернула шею, чтобы посмотреть вперед, но женщины и след простыл. Анян-тэк выпрямилась и увидела, что женщина снова приближается к телеге сзади. Перепугалась, велела старику остановить телегу и, даже не пытаясь объяснить, что случилось, попросила разрешения сесть рядом с ним. Но история на этом не закончилась. Когда телега прибыла на место, вокруг нее собрались рабочие, и Анян-тэк принялась накладывать им кукпап и закуски. Таких телег уже стояло около десяти, и за час все рабочие были накормлены. Анян-тэк разбиралась с остатками супа, риса, закусок, как вдруг кто-то появился из темноты:

– Покорми-и-и меня!

Анян-тэк подняла голову – в пяти шагах от нее стояла все та же женщина. В замызганных хлопковых юбке и чогори, с полотенцем на голове. Анян-тэк, не сумев даже закричать, осела на землю. Через некоторое время она пришла в себя и поднялась, но приведение уже исчезло.

Одна большая – на семьсот дворов – деревня совсем опустела: жители разбежались, когда туда с целью принудительной мобилизации заявились японские солдаты, стали насиловать и убивать. И вдруг пошли слухи, что эту деревню заняли умершие на строительных участках. Вроде бы люди, проходившие по ночам мимо, слышали шушуканье и смех, видели горевший во всех домах свет и наблюдали, как над соломенными крышами парило что-то белое – то ли туман, то ли дым. Даже после того, как заработала железная дорога, в этой деревне долго никто не селился, ведь окрестные земли были реквизированы и не могли использоваться. Через несколько лет там построили полустанок и угольный склад.

Простые корейцы, которые из-за железной дороги теряли своих родных и близких, лишались земель, страдали на принудительных работах, принялись по всей стране настойчиво препятствовать движению поездов и строительству железной дороги. Именно тогда Корея утратила суверенитет и появились партизанские отряды, выбравшие железную дорогу основной целью своих атак.

– Возле станции Ёндынпхо люди, похожие на разносчиков, вывалили на пути раскаленную черепицу, что привело к столкновению поездов. Мы сбежались посмотреть. Сказали, если поймают за чем-то подобным – расстреляют на месте. Еще на железнодорожных путях рассыпали щебень, закладывали взрывчатку. Бывало, ночью перегораживали пути строительным камнем, и вагоны отцеплялись от локомотивов, сходили с рельсов и переворачивались, а десятки ехавших в них японских солдат оказывались убиты или ранены.

То и дело крушили электростолбы, перерезали силовые кабели, поэтому японцы опубликовали кодекс, касавшийся охраны железной дороги и линий электропередач. Тому, кто совершит диверсию на железной дороге, смерть; тому, кто, зная о диверсии, не сообщит куда следует, смерть; тому, кто поймает диверсанта, вознаграждение в двадцать вон; тому, кто сообщит сведения, которые помогут арестовать диверсанта, вознаграждение в десять вон; охрана железной дороги и линий электропередач вдоль нее возлагается на крестьян, староста деревни, как ответственный, назначает себе помощника, с которым дежурит посменно; если возле деревни окажутся повреждены железнодорожные пути или линии электропередач, а диверсантов не удастся арестовать, дежурившие в тот день будут биты палками и заключены на месяц под стражу; если возле деревни произойдет повторное происшествие, крестьяне после отправки уведомления корейскому правительству будут наказаны по всей строгости. Однако по всей стране партизаны уже сотнями собирались в отряды, атаковали железнодорожные станции и строительные участки.

Мин стал рассказывать о том дне, когда был ранен мечом:

– Строительство железной дороги Кёнсон – Пусан подходило к концу, значит, это уже была примерно середина сентября. После того как началось строительство, в уезде Сихын с каждым годом на принудительные работы мобилизовывали все больше и больше людей. Мы оказались в числе мобилизованных, и расходы на наше содержание должны были вскладчину нести жители деревни. За раз приходилось собирать от сотен до трех тысяч лянов, это были не налоги, а поборы! Поползли слухи, что глава уезда, с тех пор как начался набор крестьян на работы, нахапал десятки тысяч лянов, что клерки уездной администрации прикарманивают деньги, выделяемые нам на питание. По всему уезду восстало больше десятка тысяч людей, а когда один сообразительный староста распространил воззвание, восстали все. После обеда мы отправились к уездной администрации, но ее глава успел запросить помощь, и нас уже поджидали японцы, вооруженные мечами и железными дубинками. Когда корейцы стали громко протестовать, японцы внезапно набросились на них, размахивая мечами и дубинками. Стоявшие впереди были ранены или избиты. Один человек умер на месте, девять пострадали. Кому-то отрубили ухо, кому-то размозжили голову, кому-то мечом рассекли плечо, и он умер на следующий день от потери крови. Под натиском японцев мы отступили от здания администрации, но потом снова ринулись вперед, швыряя камни.

– Как вспомню, так дрожь пробирает от страха и злости. Я тебя умоляла не ввязываться, но ты в тот день слишком много бражки выпил за обедом, – упрекнула Бригадира Мина Анян-тэк, поцокав языком, и тот продолжил более спокойным голосом: