Снежные дни сквозь года - Трайден Дарья

Комплекс домов разной высотности. Продуманное цветовое решение фасадов – белые балконы, морковно-кирпичные акценты на бежевом. От пяти до двенадцати этажей – живописное чередование, над которым трудилась команда из пяти архитекторов-модернистов. Стоматология, роддом, просторное здание медуниверситета – здесь есть все. Почта, банк, детская стоматология, магазин «Мока» с лучшим отделом кулинарии моего детства, цветочный «Фиалка», музыкальный «Мелодия», кафе «Верас» и «Романтика», мебельный «Пинскдрев» с дубовыми шкафами и огромными диванами из натуральной кожи, кинотеатр «Космос» – места, которые существовали здесь в разные годы, наслаиваются, и я вижу множество улиц одновременно. Давыденок, Чуйко, Клепиков, Жучко, Мазничко – они придумали Еленин дом, весь этот небольшой мир, протянувшийся по обеим сторонам улицы. Это были мечтатели, акробаты неброских чудес.

Вот он, город моего детства – еще не наводненный пестрыми рекламами и белыми пластиковыми дверями, с прозрачными, без наклеек от края до края, окнами магазинов, с неброскими серыми крышами и прямыми линиями модернистских зданий. Я помню, как раньше двигался взгляд, как пространство сообщало ему совсем другую траекторию. Я помню, как мысль заострялась от вида простирающейся вперед улицы, как уточнялось и дисциплинировалось все внутри. Я не была атакована вывесками, завитушками псевдобарочных скамеек, избыточностью заборчиков, угодливых кланяющихся мусорок, где пепельница притворяется шляпой, и бессмысленных памятничков, объектов, скульптурок и символов.

Советские дома штукатурят и красят в светло-желтый и светло-коричневый, их обшивают вентфасадом, на них рисуют полоски, их крыши становятся красными, намекая, по-видимому, на рыжину итальянской черепицы – а может, на нечто несуществующее, на сказочную фантазию о пряничных, карамельных, манящих домах из сказок. Теперь улица Горького – не строгий рай, а пародия на что-то, до чего не дотянуться. Зачем эта улица решила заглянуть за свои пределы?

Через год после Елениного рождения на Горького появляется мединститут, через два – открывают универмаг на Советской. Начинается газификация. В 61-м году обувная фабрика «Неман» переезжает на улицу Советских пограничников, чтобы давать моей школе учеников: их родители знакомятся в цехах и на праздничных танцах. Дети выходят из темных квартирок и комнат фабричного общежития за пять минут до начала первого урока – до школьного крыльца всего пара шагов. Предприятие создает замкнутый цикл: заключается брак, семье выделяют жилье, дети тут же получают образование, чтобы потом работать на фабрике.

В 62-м роддом переезжает в новое большое здание – тоже на Горького. В 84-м на берегу Немана строят новый драмтеатр (чтобы освободить место, сносят монастырь бернардинок семнадцатого века). В 63-м в городе появляется центральное теплоснабжение. Это след Фары, ее вечное угольное эхо.

29 ноября 1961 года Фару Витовта, старинный костел на центральной площади, взорвали. Хорошо, что за два года до этого рядом открыли Дворец культуры текстильщиков – площадь не осталась пустой. Через шесть лет в Гродно появилось городское отделение общества охраны памятников истории и культуры. Если бы Фара дождалась, возможно, ее бы смогли спасти специалисты.

Я нахожу видео про новую директрису пятнадцатой. Это нарядная, обильно накрашенная женщина. Она гарцует мимо нового мурала с зеленовато-землистым Карбышевым и вышками концентрационного лагеря. Ее деепричастия не согласуются с глаголами. Она, не замедляясь, нанизывает обороты, придаточные предложения и вводные слова с распространением, выпевая неправильные, бессмысленные, но уверенные заклинания. Она двигает губами гладко и очарованно, словно под властью механизма, скрытого в глубине ее тела. Камера демонстрирует диплом, выданный Советом безопасности.

Frisbi, пользовательница старого гродненского форума, пишет о пятнадцатой: «У нас в школе есть то, чего нет в других – это что-то вроде ИДЕИ». Какова эта идея сейчас?

Аляповатые, захламленные мелкими, ничего не значащими украшениями кабинеты. Директорская мебель из тоскливого серого ДСП. На длинном сером столе, предназначенном для заседаний, – текстильная дорожка, темно-серые завитки на светло-сером фоне. На соседнем столе – какие-то куколки и декоративное птичье гнездо. Из этой пятнадцатой мгновенно бы выперли всех пьющих, расхлябанных, себе на уме. В моей пятнадцатой такими были многие отличные учителя: и химица с нарисованными губами, сильно выходящими за границы ее реальных губ, и историк, которого иногда покачивало на пути от стола к доске, и злющая несговорчивая немка с бубликом седых волос на затылке.

Я выхожу, чтобы впустить в дом собаку, и не возвращаюсь сразу – вспоминаю, что еще днем хотела сфотографировать нарцисс, сформировавший свой первый тоненький бутон. Возможно, я не замечала его до этих морозов, а может, бутон созрел уже в снегу. Я слышу птиц. Приложение в телефоне не находит совпадений – я смотрю, как звук отображается в виде серой, словно нарисованной простым карандашом, ломаной линии. Росчерки появляются быстро, как в кардиограмме. Звук бьется в пропахшей навозом ночи, как сердца животных в хлеву. Жизнь издавна пахла так – морозом, дерьмом, дымом.

Виртуальная скорбь

Когда мне грустно, я играю в Sims. В игре есть Смерть – персонаж, который приходит к бездыханным телам людей, котов, собак и лошадей, чтобы забрать их души. Можно попытаться попросить Смерть об отсрочке – мне удалось это в одну из игр, когда моя героиня работала в лаборатории. Умер коллега, и все сотрудники, рыдая, собрались в холле. Время рабочего дня таяло, мне нужно было закончить некоторые анализы, но уйти до окончания церемонии невозможно. Поэтому я рухнула на колени, воздев руки в мольбе. Все получилось: незнакомый мне коллега ожил, а я вернулась в кабинет к центрифугам и пробиркам.

Когда у другой моей героини умирает собака, я чувствую неудовольствие и в реальной жизни: к распластанному в прихожей телу бредут другие собаки, и их печальные позы и вытянутые растерянные морды трогают меня, хотя ни одна из этих собак на самом деле не существует – мертвая не умирала, а живые не живут. Горе в Sims длится сорок восемь часов. Все это время я пытаюсь сблизиться со Смертью: рассказываю анекдоты о пришельцах и инженерах, обсуждаю высокую кухню, теорию цвета, механику и видеоигры, дарю подарки (гриб, бегонию, лилию, гроздь ежевики). Мы смотрим на облака и звезды. Мы обнимаемся. У Смерти кокетливое настроение. Я получаю записку с нежными и печальными словами.

Пока моя героиня спит, Смерть пишет картину. Это горный пейзаж: вид открывается на ущелье, по дну которого петляет река, вдали растут высокие ели. Солнце – треугольник в самом углу холста (так часто рисуют дети). Наши отношения со Смертью продвигаются медленно – в отличие от других персонажей игры, которые охотно откликаются на знаки внимания и отвечают недвусмысленным расположением либо отказом, Смерть порождает неясность. Казалось, что мы поладили и я смогу удержать Смерть рядом – но фигура, воспарив над паркетом в узеньком коридоре, исчезает. На память остаются урна с собачьим прахом и горный пейзаж.

Когда Смерть вернется за еще одной собакой моей героини, нужно быть во всеоружии. Нужно выспаться и приготовить пищу: эти действия занимают много времени, а когда дома будет Смерть, отвлекаться нельзя. Я должна подготовить подарки. Мои истории, вопросы и шутки не должны иссякать. Я хочу посмотреть, как далеко смогу зайти и что из этого выйдет.

Когда умирают вторая и третья собаки, все повторяется. Мы со Смертью обмениваемся подарками и записками, лежим на траве и обсуждаем кулинарные передачи. Голубая полоска уровня отношений понемногу растет. Однако в конце концов Смерть снова уходит. Наступает черед четвертой собаки. Теперь я живу со стайкой призраков и набором одинаковых серых урн. Наши отношения со Смертью все лучше, но это ни на что не влияет: мы все так же ведем постылые разговоры, которые происходили уже десятки раз. У моей героини не осталось живых собак, она достигла максимального уровня в садоводстве, вырастив плотоядное растение с коровьей головой и огромное дерево из волшебных бобов. Мне стало скучно.