Самая страшная книга. Новые черные сказки - Гелприн Майкл

Качнулись против ветра колосья, будто пробежал пес безродный или лиса какая. Закурлыкало в глубине ржаного моря. Никодим прислушался. Чуждый и холодный дух повеял посреди отступающего летнего зноя. Мелькнул белесый бок. Слева! Справа! Никодим затихарился. Чужак снова залился трелью. Из частокола стеблей выметнулся безволосый череп, зыркнул рыбьими глазами, следом показалось жилистое тело. Что за пришлая нечисть! Тем временем чужак побежал на домового. Никодим бросился прочь, но наперерез ему прыгнул еще один, такой же. И в паутину не перекинуться, и крысой не притвориться – зажали! Мосластый хребет показался промеж соцветий. Никодим приготовился дать отпор.

– Не сдамся! – зарычал он.

Первый чужак рывком сократил расстояние и выбросил когти, но домового уже не было в том месте. Он прыгнул на шею демону. Вцепился лапками в глазные впадины, надавил на бельма со всей силы, что-то потекло под пальцами. Удар пришелся сверху и внезапно. Второй чужак опрокинул Никодима на землю, раззявил безгубую пасть и оголил два острых клыка. Чиркнула искрой мысль, что именно такие зубы могли оставить следы на шее околевшей Рябки. Но это было уже неважно, в глазах у Никодима поплыло, будто жизнь расплескалась из того места, куда пришелся удар.

Черная тень упала с неба, острый клюв врезался в бледную макушку демона, тот издал протяжный, полный боли звук. Тень захлопала крыльями, и чужаки отпрянули. Пара когтей зацепила Никодима за кафтан. Птица поднатужилась и взмыла, оставляя внизу двух демонов, которые кричали и бились в бессильной злобе.

Поле стало уменьшаться, деревня внизу превратилась в одеяло, стеганное из пестрых лоскутков-дворов. Ворон, а это именно он вытащил домового из лап демонов-чужаков, медленно взмахивал крыльями и удалялся от обжитых мест. Сверху все было совершенно другим, непривычным. Никодим удивился, какое все маленькое под ним, ведь он никогда не задумывался, каково птицам видеть землю с высоты. Он решил пока не дергаться, ведь если птица выпустит его тут, то добром это точно не кончится.

Вскоре они снизились. Ворон сделал круг над поляной, которая черной проплешиной выступала посреди чащобы. Когда земля была уже совсем рядом, хватка разжалась, и Никодим покатился по выжженной земле. Поднялся, кряхтя и потирая ушибленный бок, огляделся. Знал он это место, и ворона этого знал. Пернатый уставился на домового одним глазом, почистил перо и тут же вылупился другим. Это с ним Никодим дрался в прошлом году за ребеночка похищенного, это он, прислужник ведьмин, нанес ему такие раны, что домовой отлеживался еще много дней за печкой, ждал, пока дом вернет силы и исцелит. И место это было памятно, тут стояла избушка ведьмы Анисьи, да только добрые люди ополчились против нее за то, что младенчика украла, и сожгли ее дом да и, наверное, саму ведьму. Посреди поляны стояли лишь обгорелки жилища: две обугленные стены с обвалившейся крышей.

– Ну спасибо тебе, что из беды выручил. – Никодим поклонился бывшему неприятелю. Вражда враждой, а надо быть благодарным и блюсти древнюю традицию. – Да только мне от тебя ничего не надо.

Хотел пойти, но ворон преградил путь.

– Что? Забыл, как я тебе перья ободрал? – огрызнулся домовой.

Птица отпрянула, перекинулась котом, который с протяжным мявом взгромоздился на охлуп избы.

Оборотень хотел, чтобы домовой вошел внутрь.

Никодим подумал и прошел за стены. Мало что осталось от жилища Анисьи. Валялись разбитые склянки, когда-то полные трав; котел с трещиной лежал перевернутым днищем вверх; книги с размытыми письменами болели обугленными страницами. В углу между двумя выжившими стенами темнела куча гнилого тряпья. Домовой припал к полу, стараясь услышать сердце дома. Поначалу было только холодное молчание, даже букашки не проявляли себя. Но потом дом вздохнул искореженными половицами и один раз натужно вздрогнул. Жив курилка! Живехонек!

Тут же зашевелилась куча в углу. Захрипела, заклокотала, перешла в долгий надрывный вой. Сажа задрожала, попыталась сложиться в человеческое лицо с еще более черным ртом и ослеплыми глазами. Будто в ней, в этой куче сажи, кто-то сделал дырки, из которых выглядывала тьма беззвездного мертвого неба. Приподнялась. Наконец выплюнула:

– Ну здравствуй. – С каждым слогом черный рот вытягивался шире и шире.

Никодим отпрыгнул.

– Ты кто?!

– Неужто не узнаешь меня, кутный бог?

– Анисья, ты?!

– Я, я. Ни жива ни мертва. Застряла между Явью и Навью.

– Я думал, все! Нет тебя!

– Многие так думают, может, оно и к лучшему.

Домовой молчал, ждал, что скажет ведьма. Не зря ведь ее прислужник принес его сюда.

– Тут я слаба, но ты можешь помочь мне.

– Чего это я тебе буду помогать?

– Потому что ты видел демонов пришлых, если бы не Самаил, то они бы тебя выпили, как скот.

– А кто они?

Анисья выкинула вперед изуродованную руку. Среди обугленных ошметков мяса белели кости.

– Духи голодные, духи нездешние, коих ырками кличут. Идут они следом за Ефимовой дочкой, жизнь из нее тянут, а всех, кто на их пути попадается, выпивают и души их жрут.

– А от меня чего ты хочешь? Моряк с дочкой как шли к старцу, так и пущай дальше идут с миром. Им, видать, привычно так.

– Алена убежала из дому к девицам на Купало, а ырки охочи до свежей крови, за нею пойдут. Вся деревня в опасности.

У Никодима екнуло сердце. Это как же так?! Ведь там и Глашка, и Иван, и Лука!

– Поглумиться хочешь? Зачем это рассказываешь? Люди тебя вон в пепел обратили. Только из угла и можешь вещать.

– Зла на людей я не держу, они такие, какие есть: глупые, порой алчные, но добрые. Я тебе помогу, а ты мне поможешь.

– Ребеночка не отдам! – рявкнул Никодим.

Ему еще памятно было, какими трудами удалось вернуть младенца Торчинова.

– Я и не забираю, как видишь, я уже не та.

– Тогда чего ты хочешь?! – взмолился домовой. – Ходишь вокруг да около, а сказать не можешь!

– Пойдешь на Ивана Купалу в чащу, Самаил покажет тебе, там найдешь перунов цвет, мне его принесешь.

– А деревне как помочь?

– Не перебивай! – хлестнула его окриком ведьма. – Подобное только подобным можно осилить. Отправишься на Соромные болота, цветок, с кровью смешанный, может нечистью управлять. Поставишь упырей против ырок. Если выживешь, то цветок мне принесешь.

Задумался Никодим. В тот единственный раз, когда домовой был на болотах, он чуть не стал трапезой для упырей, еле ноги унес.

– Думай быстрей, ырки уже на пути в деревню…

Голос ведьмы слабел. Она явно поторапливала Никодима оттого, что времени мало было у нее самой.

– Хорошо, чувствую, что ты скрываешь что-то, но вижу, что нужно защитить мой дом.

Темная фигура в углу почти скорчилась, Навь тянула ведьму обратно к себе.

– И последнее выслушай, кутный бог, – прошептала она. – Ребеночек Торчинов владеет силой древней. Нельзя, чтобы эта сила среди людей томилась, иначе, не зная ее, причинит он большое горе себе и остальным.

– Без тебя разберусь, – буркнул Никодим.

Но слова эти обожгли его, запали в сердце. Ведь все так, правду говорит Анисья. Если ведьмак из Луки выйдет, то что делать?!

Кот снова обратился в ворона. Самаил, имя-то какое мудреное. Так или иначе, старый недруг стал теперь союзником.

Птица сделала круг над домовым, ухватила цепкими когтями и подняла над поляной. Снова все уменьшилось, как на лубочной картинке.

Вечерело. Возвращались в сторону деревни. Горели костры, молодые праздновали Купалу. Столбы дыма от костров тянулись кверху, ворон пролетал сквозь них, и Никодим закашлялся от прогорклого чада.

– Да что же ты, глуподырый, через огнину меня тащишь! – выругался он.

Самаил лишь зыркнул одним глазом, но, кажется, стал аккуратнее планировать меж клубов.

А девицы с парнями внизу прыгали через кострище, хохотали. Заметил одну парочку – удалились в кусты, но Никодиму-то все сверху видно. Это кто там? Неужто Глашка? Глашка?! Не успел разглядеть – все осталось позади.