Дама с золотой цепочкой на шее восседает в высоком кресле, напоминающем трон. Ещё и на возвышении, ступеньки которого покрыты ковром.
Для меня же стула не предусмотрено. Я стою перед ней и смотрю снизу вверх.
— Ты слишком дерзка! — начинает она.
Прежде чем я соображаю, что на это ответить, она продолжает:
— Нагло смотришь в глаза наставницам! Благовоспитанной девице приличествует опускать взгляд в присутствии старших!
Немедленно исправляю свою ошибку и принимаюсь смотреть в пол.
— Впрочем, ты внушаешь надежды на скорое исправление! Побольше почтительности к старшим, поменьше болтовни! И усердие в благопристойных занятиях, таких, как рукоделие!
— Я… постараюсь, — растерянно лепечу я.
Она разражается целой речью на тему того, как я должна быть благодарна богам, своим родителям и лично ей за то, что мне выпала ну просто невероятная удача вести благочестивую жизнь в достатке и послушании:
— От тебя требуется всего лишь хранить честь семьи и быть покорной! Сначала родителям, потом мужу!
Я молча слушаю, продолжая на всякий случай смотреть на носки своих ужасных туфель.
— И ещё! Если ты вдруг заметишь, что кто-то нарушает приличия, например, ведёт неподобающие разговоры, или ленится, не делает того, что должно — ты должна в тот же день сообщить об этом любой из наставниц!
— Но ведь это — подло! — выпаливаю я.
— Что? — хозяйка аж подскакивает. — Как ты посмела?
Вот кто меня за язык тянул? — осекаюсь я. Надо было молча кивнуть да промямлить что-нибудь неразборчивое. Знала ведь, куда попала!
На миг меня охватывает ужас. Похоже, им всё-таки удалось на меня повлиять. Ведь доносительство всегда было одной из самых ненавидимых мною вещей. А теперь я, получается, готова и с этим смириться? Неужели их методы подавления так эффективны?
Глава 13
Хозяйка протягивает руку к изящному столику на витых ножках, стоящему рядом с её креслом. Она берёт колокольчик и по кабинету разносится яростный звон. В боковой стене распахивается неприметная дверь и вбегает дама в лиловом.
— Что вам угодно, госпожа? — подобострастно спрашивает она, на ходу делая лёгкий реверанс.
Хозяйка машет рукой в мою сторону:
— Она мне надерзила!
Наставница обращает на меня уничтожающий взгляд.
— Впрочем, она здесь недавно, — продолжает хозяйка. — Пусть постоит в углу! Думаю, этого хватит для вразумления!
Дама в лиловом берёт меня под руку и тащит в угол:
— Подними платье и встань на колени!
Стою в полной растерянности. Так со мной ещё никто никогда не поступал!
— Отказываешься подчиняться? Смотри, пожалеешь! — от угрозы, звучащей в её размеренном тихом голосе — мороз по коже.
Я опускаюсь на колени и тотчас ощущаю, что на полу рассыпано что-то твёрдое. Не то камешки, не то зёрнышки. Это просто чудовищно!
У меня проскакивает мысль: знают ли родители, что в этом пансионе так обращаются с их дочерьми? Но тут же приходит понимание — не только знают, но и одобряют! Таков этот мир.
На глазах выступают слёзы. Даже не столько от боли и обиды, сколько от осознания полной тщетности всего. Никто не поможет. Никто не спасёт. Только смириться и сделать то, что от меня хотят. Доносить на своих соучениц. Выйти замуж за жестокого психопата.
Не хочу! Я пытаюсь бороться с деструктивными мыслями. Внушаю себе, что свобода — это то, что внутри. Что никто не властен над моей душой. Вот только боль в коленях и ломота в спине от неудобной позы потихоньку подтачивают мою волю.
Хозяйка пансиона спускается со своего трона и принимается расхаживать по кабинету. Походит к шкафам, открывает дверцы. Но я всё равно замечаю краем глаза, что она внимательно наблюдает за мной.
Я не выдерживаю и начинаю всхлипывать. Она подходит ко мне.
— Кажется, ты хочешь мне что-то сказать?
Отчаянное желание молить о пощаде борется с остатками чувства собственного достоинства.
— Чистосердечное раскаяние и просьба о прощении — единственная надежда для оступившихся!
Во мне вспыхивает ярость. Ненавижу нравоучения! Но сил почти не осталось, и эта вспышка быстро гаснет.
— Простите меня, госпожа! — лепечу я.
Как же я себя сейчас ненавижу! Но я просто не могу больше!
— Так ты исполнишь мою просьбу?
Сказать ей «да» просто язык не поворачивается.
— Что ж, подумай ещё! Хорошенько подумай!
Я не хочу ни на кого доносить! Я просто больше не могу! Мне больно! Колени горят огнём. И спина словно разламывается от невыносимого напряжения.
А если я просто пообещаю ей? Просто скажу, а на самом деле ни на кого доносить не стану?
— Я согласна! — шепчу сквозь слёзы, когда хозяйка опять подходит ко мне.
— В таком случае ты можешь встать и отправиться в свою комнату! Время ужина уже прошло! Ты слишком долго думала!
Я опираюсь руками об пол и с трудом поднимаюсь на ноги. Перед глазами мельтешат какие-то всполохи. Даже облокачиваюсь на стену, чтобы переждать приступ головокружения.
Хватаясь за стены, с трудом доползаю до своей комнаты. Стягиваю с себя платье и падаю на кровать. Сил нет даже надеть ночную рубашку.
На следующий день еле поднимаюсь. Такое чувство, что при малейшем движении болят все мышцы.
Но то, что терзает мою душу — гораздо более мучительно. Напрасно я успокаиваю себя, что это была всего лишь ложь. Себя-то ведь не обманешь! Я правда прогнулась.
Мне хочется выть от отчаяния. И не хочется жить. Всего пара часов на коленях — и я по собственной воле предала то, что было для меня важно и ценно.
В последующие дни я словно собираю себя по кусочкам. Поговорить бы с кем-нибудь. Может, с Мирой?
Нет! Она будет меня презирать! — решаю я и молчу. И старательно избегаю становиться с ней в пару для прогулки.
На занятиях в танцевальном зале я вижу себя в зеркале. И понимаю, что ничем не отличаюсь от остальных. Такой же тупой и равнодушный взгляд. Такая же безысходность.
Но где-то в глубине всё ещё шевелится что-то, что делает меня живой. Потому что душа всё ещё болит.
На очередном уроке по письму дверь приоткрывается, и заглянувшая в класс дама подзывает к себе преподавательницу. Мы остаёмся одни. Девушка, чья конторка рядом с моей, протягивает мне сладкую пастилку.
Это, пожалуй, самое драгоценное сокровище в пансионе. Чуть ли не единственное из доступных здесь удовольствий.
Сладкое дают за обедом и ужином лишь по праздникам. Хорошо хоть, их здесь довольно много — примерно два-три раза в месяц.
Правда, всё не так просто — за замечания или проблемы с учёбой этого можно лишиться. Поэтому воспитанницы искренне стараются выполнять всё, что от них требуют.
Но то, что происходит сейчас — вопиющее нарушение правил! Во-первых, нам строго-настрого запрещено выносить еду из столовой. Во-вторых, дамы в лиловом жёстко следят, чтобы никто ни с кем не делился.
Я вспоминаю о своём постыдном обещании. Ну уж нет! На этот раз я не прогнусь!
Я наклоняю голову в лёгком поклоне и шепчу:
— Благодарю!
Потом разламываю пастилку пополам и одну половинку протягиваю обратно. Вторую отправляю в рот. Это просто наслаждение! Да ещё и на душе становится тепло от того, что моя соседка разрушила, казалось бы, непробиваемую стену отчуждения и равнодушия. У меня даже возникает ощущение, что этот пасмурный осенний день не такой уж и мрачный.
После ужина вместе с другими девушками спускаюсь вниз. Но перед самым выходом в сад меня перехватывает дама в лиловом:
— Тебя ждёт наша милостивая госпожа!
Глава 14
Внутри всё сжимается от страха. Я медленно плетусь по коридору на подгибающихся ногах. Наконец, наставнице это надоедает. Она хватает меня за запястье и тянет за собой.
Массивная дверь из тёмного лакированного дерева кажется порталом в ад. Изгладится ли когда-нибудь то, что мне пришлось здесь пережить? Боюсь, что вряд ли.
