— Артарион ждёт в малом зале, — сказал Ренн. — Дойдёшь сама?
Она уже почти сказала “да”, просто из упрямства, но вовремя почувствовала, как дрожат ноги.
— Дойду. Медленно.
— Медленно здесь лучше, чем гордо лицом в пол.
— У вас в крепости все разговаривают как лекарские наставления?
— Нет. Повар хуже.
Он пошёл рядом, но не предложил руку. Элина была ему за это благодарна.
Они спустились по узкой лестнице, миновали арочный проход и вышли в длинный зал с низкими сводами. Здесь вдоль стен стояли скамьи и столы, у очага сушились сапоги, на одной балке висели связки трав и три пары детских рукавиц. В углу двое молодых воинов играли в кости; увидев Ренна, быстро спрятали их, но тот даже не повернул головы.
— Здесь все без рода? — спросила Элина.
Ренн не сразу ответил.
— Не все. Некоторые сами ушли. Некоторых выгнали. Некоторых украли из домов, где их собирались вычеркнуть. Есть те, кто до сих пор носит фамилию, но приходит сюда ночевать, когда она давит сильнее цепи.
— А вы?
— Я родился не с той стороны брачного договора.
— Бастард?
— Для отца — ошибка. Для матери — сын. Для империи — неудобная строка. Для себя — пока разбираюсь.
Сказано было ровно, без просьбы о сочувствии.
Элина вдруг почувствовала, как странно легко здесь люди произносят то, чем при дворе давили до крови. Не потому, что не больно. А потому, что больше не дают этим словам держать нож.
— Почему вы остались у Артариона? — спросила она.
Ренн остановился у двери с железной накладкой.
— Потому что он однажды мог обменять нас всех на своё прощение. И не обменял.
Он открыл дверь.
— Дальше сама.
Малый зал оказался не малым.
Просто по меркам крепости, видимо, всё, где не помещался дракон, считалось умеренным.
В центре стоял длинный стол, заваленный картами, свитками, печатями, обломками каких-то металлических знаков и книгами. У стены горел очаг. Над ним висел не герб, а старый меч с треснутой рукоятью.
Артарион стоял у окна, спиной к двери.
В дневном свете он выглядел хуже, чем ночью. Не страшнее — усталее. Черты лица стали резче, под глазами залегли тени, у горла серебристый рубец казался почти белым. Он был уже одет в чёрный камзол без украшений, только на плечах — тёмные застёжки в виде изломанных крыльев.
— Ты встала, — сказал он, не оборачиваясь.
— Это здесь считается преступлением?
— Пока нет.
— Утешительно.
Он повернулся.
Взгляд скользнул по её лицу, рукам, походке. Не как у мужчины, оценивающего женщину. Как у военачальника, считающего потери после боя.
— Мира разрешила ходить?
— Мира угрожала стошнить меня настоем, если я буду врать. Думаю, это близко к разрешению.
— Она быстро к тебе привыкла.
— Может, ей нравятся полумёртвые кошки.
Угол его рта едва заметно дрогнул.
— Она так сказала?
— Почти.
Артарион указал на стул у стола.
— Сядь.
Элина не двинулась.
Он устало выдохнул.
— Пожалуйста.
— Лучше.
Она села, стараясь не показать облегчения. Артарион остался стоять. Между ними лежала карта северных земель. На ней красной нитью был обведён старый мост.
Элина заметила это.
— Вы уже знали, где меня искать?
— Нет.
— Но карта была готова.
— Карты не готовят под одного человека. Их держат для повторяющихся бед.
Он сел напротив. Передвинул к себе металлическую пластину, расколотую на две части.
— Ты видела такой знак?
Элина взглянула на закрытый глаз в круге костей.
Пальцы похолодели.
— На амулете, который нашли в моей комнате.
— Уверена?
— Я хорошо запоминаю вещи, которыми меня обвиняют.
Артарион внимательно смотрел на неё.
— Расскажи.
— Что именно?
— С вечера. С бала. До моста.
Она усмехнулась.
— Вы хотите сэкономить на придворных сплетнях?
— Я хочу услышать от тебя.
От тебя.
Не от отца, не от Селесты, не от протокола, не от тех, кто поставит печать на готовой лжи.
Элина сцепила пальцы.
— Зачем?
— Потому что в твоих воспоминаниях могут быть детали, которые спасут тебе жизнь.
— А вам?
— Возможно.
— Честно.
— Я не обещал приятного.
Она посмотрела на расколотую пластину.
— Дамиан должен был объявить нашу помолвку. Вместо этого выбрал Лиору.
— Твою сестру?
— Сводную.
— Она знала?
Элина вспомнила спокойное лицо Лиоры, алое платье, кольцо, подошедшее сразу.
— Да.
— Отец?
— Да.
— Мачеха?
— Она, скорее всего, придумала, как сделать это красиво.
— Ты устроила сцену?
Элина резко подняла взгляд.
Артарион не отвёл глаз.
— Не в том смысле, в каком они скажут, — пояснил он. — Мне нужно понять, кто что видел.
Она заставила себя вдохнуть ровно.
— Я спросила Дамиана, какую правду он имеет в виду. Он сказал, что пытался полюбить меня, но во мне нет огня, дара и будущего.
Артарион молчал.
И это оказалось лучше сочувствия.
— Я спросила отца, знал ли он. Он приказал не устраивать сцену. Потом я сняла браслет Рэйсов и ушла.
— Браслет?
— С родовым знаком. Селеста надела его перед балом.
— Он остался в зале?
— На столике у чаши с розовой водой.
Артарион сделал пометку на полях карты.
— Дальше.
— Я вернулась в покои. Переоделась. Потом пришла Селеста со стражей. Сказала, что Лиоре стало дурно. В моём шкафу нашли амулет.
— Кто нашёл?
— Один из стражников.
— Имя?
Элина нахмурилась.
— Я не знаю. Молодой, с родинкой у уха. Второго звали, кажется, Харв. Он часто стоял у южной галереи.
— Первый коснулся амулета руками?
— Нет. Держал через платок.
— Какой?
— Тёмный. С золотой каймой.
Артарион снова записал.
— Что делал Дамиан?
— Смотрел так, будто моя вина причиняет ему неудобство.
— Он защищал тебя?
— Нет.
— Сомневался?
Элина замолчала.
Дамиан действительно на миг поднял голову, когда отец объявил вычёркивание. Но что значил этот миг? Жалость? Страх? Боязнь слишком грубого скандала?
— Недостаточно, — сказала она.
Артарион кивнул так, словно понял больше, чем она произнесла.
— Отец вычеркнул тебя сразу?
— В нижней часовне. До рассвета.
— Кто присутствовал?
— Селеста, два свидетеля рода, писец, стража.
— Лиора?
— Нет.
— Дамиан?
— Его не пустили.
— А ты просила суда?
Элина посмотрела на него.
— Я бы имела право?
— До черты в книге — да.
— Тогда нет. Никто мне не сказал.
Артарион тихо положил перо.
Треска не было, но в этом движении что-то оборвалось. Может быть, его терпение. Может быть, очередная надежда, что благородные роды хотя бы иногда соблюдают собственные законы.
— Они вычеркнули тебя без последнего свидетельского слова.
— Что это значит?
— Что отречение можно оспорить.
Элина застыла.
— Вернуть меня в род?
— Формально — да.
— Нет.
Слово вышло слишком быстро.
Артарион прищурился.
— Ты даже не подумала.
— Я подумала достаточно за двадцать два года.
— Оспорить не значит вернуться.
— Для них значит. Для суда значит. Для всех, кто будет произносить моё имя с их фамилией, значит. Я не хочу, чтобы меня снова записали в дом, который сумел выкинуть меня за одну ночь.
— Даже если это вернёт тебе защиту?
— Их защита похожа на клетку с красивой дверцей. Спасибо, я уже видела внутреннюю отделку.
Артарион опёрся локтем о стол.
— Упрямство.
— Вы тоже повторяетесь.
— Я пытаюсь понять, где у тебя страх, а где решение.
— А зачем вам различать?
— Страхом удобно управлять. Решение приходится уважать.
Она не сразу ответила.
За окном во дворе кто-то крикнул, засмеялся ребёнок, ударил молоток. Жизнь за стенами этого зала не ждала, пока Элина соберёт себя из обломков.
