В тени рябины (СИ) - Гулина Лидия

— Хорошо. Подойди тогда поближе, — дедушка поманил её одной рукой. — Я уже стар, и мне тяжело вставать.

Фиалка послушно поднялась и подошла. Дедушка протянул ей простую, деревянную, явно самодельную шкатулку. И точно сделанную не им — на вид ей было лет сто, а то и больше. Древесина потемнела от времени, уголки стёрлись от бесчисленных прикосновений, но металлические уголки были начищены до блеска, словно их ласкали каждый день.

Дедушка смотрел на Фиалку с нетерпеливым ожиданием, точно хотел увидеть её реакцию. Судя по всему, это было что-то чрезвычайно важное, раз все так перенервничали. Сама того не желая, Фиалка заразилась всеобщим возбуждением. Она приоткрыла крышку с трепетом.

И ахнула.

Внутри, на бархатной подушке цвета запёкшейся крови, лежал амулет.

Серебро? Нет, не серебро — дерево. Но такое гладкое, отполированное до зеркального блеска, что сияло, как драгоценный металл. Рябина. Фиалка узнала бы этот тёплый, чуть красноватый оттенок где угодно. Из дерева было вырезано идеальной формы сердце. Его пронзал тонкий, с перекладиной на рукояти кинжал, и в том месте, где лезвие входило в плоть дерева, в самом центре, сиял крошечный алый камень.

Рубин.

Он горел в свете камина, будто живой, будто внутри него пульсировала кровь. По бокам от сердца распускались два крыла. Небольшие, изящные, вырезанные с такой филигранной точностью, что Фиалка видела каждое пёрышко. На миг, в пляшущем свете огня, ей даже показалось, что перья трепещут, будто готовые расправиться и унести сердце в вышину.

— Это... — голос её сорвался. Она не могла подобрать слово увиденному. Красиво? Прекрасно? Изумительно? Божественно? Ни одно слово не могло описать то, что она чувствовала, глядя на эту вещь.

Кажется, дедушка понял это. По его лицу разбежались глубокие морщины от довольной улыбки, которой он наградил внучку.

— Это твоё наследство, — произнёс дедушка Колин. Голос его звучал торжественно, будто он произносил древнюю клятву. — Семейная реликвия, которая передаётся из поколения в поколение. От старшей дочери к старшей дочери на день её восемнадцатилетия.

Фиалка перевела взгляд на мать.

Роза сидела белая как мел, вцепившись в край дивана так, что костяшки побелели до синевы. Она смотрела на амулет с таким выражением, будто перед ней был не прекрасный подарок, а приговор.

— Я никогда не видела у тебя эту красоту, — сказала Фиалка, и в голосе её невольно прозвучала обида. Почему ей никогда не показывали этот кулон?

— Я не носила его при тебе, — ответила мать, не глядя на дочь. Взгляд её был прикован к пляшущим языкам пламени. — В ночь, когда ты родилась, я сняла его с себя. С того момента в нём больше не было необходимости.

— Почему? — удивилась Фиалка. — Он потерял свою силу?

— Нет, — покачала головой Роза. — Я потеряла свою.

Фиалка недоумённо сощурилась, не понимая, что имеет в виду мать. Обереги, по словам родных, несли силу. Сила была у природы, у растений, у животных. Но люди, дети прогресса, не обладали силой. И поэтому им нужна была защита.

— Старшие дочери нашего рода больше всего нуждаются в защите, — дедушка словно продолжил её мысли. Точно ли не читает их? — Особенно с момента, как достигают восемнадцатилетия и до рождения их собственных дочерей.

Дедушка нагнулся и ласково прикоснулся к кулону. Фиалка сдержала себя, чтобы не отобрать шкатулку и не отдёрнуть руку. Отчего-то в ней проснулась жгучая ревность к этому украшению — к её украшению! — и ей стало от этого ужасно стыдно. А потому она ещё ближе придвинула шкатулку к дедушке, разрешая касаться.

— Сначала это был просто камень, — дедушка Колин говорил тихо, заставляя прислушиваться. — Красный, как рябиновые ягоды. Его подарил моей прапрабабке в день её совершеннолетия отец — трофей, полученный на войне. Не простой камень.

Он провёл пальцем по рубину, и камень вспыхнул в ответ.

— Именно тот прапрапрадед начал высаживать рябиновое кольцо вокруг нашего городка, когда вернулся к семье. Именно он начал создавать обереги, защищающие нас по сей день. Слишком много зла и боли увидел он на фронте. Слишком много тьмы принёс в своём сердце. И захотел защитить свой род. Благодаря ему потери и боль обошли наш городок стороной во время Второй мировой. Благодаря нашей рябиновой роще в городе почти нет болезней, а люди живут долго и счастливо.

Колин говорил правду. Фиалка знала это. В их маленьком городке было на удивление много долгожителей, и даже самые дряхлые старики отличались отменным здоровьем. Но молодёжь, конечно, мало верила таким байкам и уезжала прочь от деревенской жизни в большие города. Жаль только, что такая возможность была у всех, кроме семейства Блэк.

— Для старшей внучки, — продолжал дедушка, — этот же мужчина смастерил серебряную оправу — защиту от зла. Та, в свою очередь, для своей старшей дочери добавила к камню серебряную цепочку, чтобы амулет всегда был у сердца, всегда бился в такт с ним. Моя Лилия — твоя бабушка, царствие ей небесное — тоже была старшей дочерью. И мой зять, твой дед по отцовской линии, добавил рябиновую форму вокруг камня, напоминая, что нет большей силы в мире, чем любовь. Нет большей защиты.

В камне блеснуло пламя, отражённое от камина — или, может быть, это сам камень вспыхнул изнутри. Фиалка как заворожённая смотрела на амулет, и в груди разгоралось тёплое, щемящее чувство. Ей казалось, она слышит эхо голосов тех, кто держал его до неё. Чувствует их страх, их надежду, их любовь. Слышит биение их сердец через десятилетия.

— А кинжал? — спросила она шёпотом.

— Кинжал добавил я для моей дочурки. — Колин улыбнулся и посмотрел за плечо Фиалки на диван, туда, где сидела Роза. — Когда ей исполнилось восемнадцать.

Фиалка резко обернулась к матери.

Роза была бледна как смерть. Она смотрела не на дочь, а на амулет в шкатулке. Будто хотела схватить его и... что? Сбежать? Отобрать? Выбросить? Кинуть в огонь? Фиалка никак не могла понять, что мать чувствует к этому кулону. И почему он вызывает столько эмоций. Ведь остальные обереги привносили только тепло и защиту, а этот... Роза словно боялась. Словно видела в нём не защиту, а угрозу.

— Кинжал — это не просто защита, — пояснил Колин, и голос его стал твёрже. — Это способность ответить злу. Моя Роза — прекрасный цветок, но у неё есть шипы, способные дать отпор всякому, кто позарится на наши души. Я добавил кинжал, чтобы отобразить красоту моей дочери. И чтобы камень был под надёжной охраной.

— И чтобы напоминать, — тихо добавила мама. Голос её дрожал. — Что даже пронзённое сердце может выжить. Что рана — не конец. Что иногда нужно пройти через боль, чтобы стать сильнее.

Они говорили своими привычными загадками, которые никогда не были ясны без контекста и могли обозначать всё и ничего одновременно. Обычно Фиалка просто поддакивала, пропуская мимо ушей то, что не понимала. Но сейчас отчего-то ощущала, что дедушка и мама как никогда серьёзны. Что они говорят не о красивых символах, а о чём-то настоящем. О чём-то, что ждёт её.

— А крылья? — Фиалка почти боялась спросить.

От светлой улыбки дедушки Колина по его лицу пробежали морщины, которые вокруг его глаз становились лучистыми, как солнце.

— Крылья, девочка моя, для тебя.

Он взял амулет в руки, и пламя камина заплясало в рубине, рассыпая по комнате алые блики.

— Обычно отец добавляет штрих в амулет, привнося защиту своего рода, но я так долго занимаюсь оберегами, так долго живу в этом мире трав и деревьев, что лучше меня никто не справился бы с этой задачей. Я долго думал, что добавить. Долго прикидывал, примерял, отбрасывал один вариант за другим. Хотел сделать новую окантовку вокруг сердца — дополнительную защиту, чтобы укрепить. Чтобы оберегать тебя крепче, чем мы оберегали твою мать.

Роза вздрогнула, но промолчала. Только пальцы сильнее впились в край дивана.

— А потом мне приснился сон. — Дед говорил теперь медленно, словно перекатывал во рту спелую ягоду. — В сияющем лесу, полном волшебных созданий, я увидел прекрасную птицу. С чёрными, как смоль, перьями и крыльями, алыми, как ягоды рябины. Как этот камень. Она танцевала в воздухе, кувыркалась, падала к самой земле и взмывала к небесам, и в каждом её движении была такая свобода, такая радость, что у меня сердце зашлось.