Город Гоблинов. Айвенго II (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я отрицательно качнул головой.

— Нет. После твоего объяснения, если честно, яснее не стало.

Она обернулась, посмотрела на меня с терпеливым видом, который в её исполнении всегда означал, что терпение уже почти закончилось.

— Обычные системные пассивные усиления тела, которые можно развивать, стоят за изучение карты десять Очков Системы, — сказала она. — А четыре следующих ступени развития обходятся в двадцать, сорок, шестьдесят и восемьдесят. Это тебе ясно?

— Это ясно, — кивнул я. — По крайней мере, арифметика человеческая.

— А у тебя не обычное усиление, — продолжила она. — Это карта умения, связанного с духовным телом. Она не настолько хороша, чтобы перейти на следующий полноценный ранг, но и не настолько плоха, чтобы быть обычным мусором. Поэтому у умения стоит плюс. Система считает его лучше стандартного варианта того же ранга.

Глава 6

— А что с ценой в ОС? — спросил я, и в голосе мелькнула та привычная осторожность, с какой я некогда расспрашивал о деньгах, когда знал, что остаток на счету — копейки, а платить всё равно придётся. — Попробовать улучшать дальше?

Я ткнулся взглядом в системное окно, что висело где-то на периферии зрения, и почти сразу отыскал нужную строку среди привычного набора цифр и букв. Они уже начинали казаться почти родными — как когда-то казались цифры в бухгалтерских отчётах, только теперь значили не прибыль и убытки, а то, от чего зависела жизнь.

— Сто Очков Системы…

Пробормотал я эту цифру про себя, и она отозвалась в груди странной тянущей тяжестью, будто все средства уже мысленно потрачены, а услуга ещё не получена. Жаль, что не в рассрочку. Это ж скольким камнеспинам шеи свернуть нужно…

— Вот именно, — сказала Молдра, и в её голосе не было ни удивления, ни сочувствия, только сухая уверенность, с какой она произносила всё, что касалось законов этого мира и его правил. — Система предсказуема, но своего не упустит. Во вторую ступень надо будет вложить сто ОС, в третью — сто пятьдесят, в четвёртую — двести, в пятую — двести пятьдесят.

Я кивнул и на секунду завис, прикидывая в уме, как некогда прикидывал стоимость аренды склада или размер взятки, чтобы груз наконец пропустили. Только здесь всё было честнее: никакой отсрочки, никаких обещаний перезвонить, никакой болтовни про то, что мы же люди и как-нибудь договоримся. Хочешь стать сильнее — плати. Нет очков — иди лесом, то есть в моём случае в горы. Мне захотелось спросить, что будет после пяти ступеней, но костёр сам себя не разведёт, а любопытство, как я уже убедился, сытости не даёт.

Пришлось вернуться к насущному. Я вытащил меч, выбрал плоский камень у входа в расщелину — тот, что лежал у пятна старой золы, покрытый тонким слоем пепла и влаги, — и принялся высекать искры. Молдра подкладывала сухие волокна и ломкий кустарник, и я заметил, как её пальцы, привычные к древку копья, неуверенно перебирали хрупкие веточки, словно это было не её дело. В этой неуверенности было что-то трогательное, если бы она позволяла себе такие определения. Через несколько ударов стали о камень искры всё-таки ухватились за труху. Сначала робко, едва заметно в полумраке расщелины, потом увереннее, словно огонь сам решил, что ему здесь место, и через минуту в расщелине уже трещал костёр. От одного его вида мне стало лучше почти так же, как от любой победы, и это было даже смешно. Завалить хищника голыми руками, сломать ему шею в клинче, выжить там, где по всем правилам должен был погибнуть — и всё равно ощутить настоящее облегчение только когда занялись сухие ветки. С другой стороны, замёрзнуть насмерть можно и при плюсовой температуре.

Потом началась проза жизни. Я достал окорок, оставшийся от горного рогача, и присел над мясом, стараясь работать аккуратнее, чем на склоне, где всё делалось на скорости и с оглядкой через плечо. Каждый звук тогда казался предвестником новой опасности. Системный меч для такого дела годился, но именно что годился, а не предназначался: лезвие длинновато для тонкой работы, рукоять не ложилась в кисть как нож, кость отталкивала сталь с непредсказуемым упорством, жилы прятались под слоем жира. Очень скоро я понял, что даже у разделки туши есть свой неписаный круг унижения для новичков, своя школа неумелости, которую невозможно обойти, только пройти. Молдра сидела напротив, подбрасывая в огонь ветки, и время от времени бросала отстранённые взгляды, словно смотрела на процесс, а не на человека. Так обычно смотрят те, кто заранее знает, чем всё закончится, но не спешит вмешиваться — не из вредности, а потому что некоторые вещи человек обязан испортить сам, иначе не поймёт, почему всё именно так.

И закончилась эта наука предсказуемо. Лезвие соскользнуло с влажной жилы, ударилось о камень у самой золы, и в темноте коротко вспыхнул сноп искр. Свет ударил в глаза, вычеркнул всё лишнее, и именно в этот миг, когда зрение ещё не приспособилось, когда всё казалось вывернутым наизнанку, я увидел у дальней стены нечто чужое этой щели, то, что не должно было здесь лежать.

Под слоем старой золы и каменной пыли, почти слившись с цветом камня, лежал полуистлевший кожаный рюкзак. Весь сжатый, перекошенный, потерявший привычную форму, будто брошенный здесь давно, а потом время не спеша доедало его, разжёвывало кожу, высасывало влагу, пока не оставило один упрямый, почти неузнаваемый контур. Рядом, чуть в стороне, темнела кучка небольших камней почти круглой формы — слишком правильных для случайных обломков, слишком гладких для горной породы, слишком удобных для руки.

Я замер с клинком в одной руке и полуразделанным окороком в другой. Кивнул туда раньше, чем успел сложить мысль в слова — просто механически, по древнему инстинкту, что заставляет человека обращать внимание на следы чужого присутствия.

— Вон… Смотри. Это ещё что такое? Видишь?

Молдра прищурилась, подалась вперёд, и лицо её преобразилось. Сначала эльфийка просто всматривалась, как всматриваются в темноту, пытаясь отличить форму от случайных теней, потом взгляд стал цепким и собранным. Это был взгляд охотника, оценивающего след, а следом в нём мелькнуло редкое для неё выражение, которое можно было назвать удивлением, если бы она позволяла себе такие слабости.

— Вижу, — сказала она, и голос стал ниже, осторожнее. — То, что сюда иногда заходят, и так было ясно по старому кострищу. Теперь ясно, с какими целями.

— С какими?

Она кивнула на круглые камни.

— Это снаряды для пращи. Пули называются. Кто-то ночевал здесь до нас. И пришёл не с пустыми руками. Это охотники.

Увы, рюкзак оказался пуст. Мы сидели у костра, и тепла его не хватало, чтобы разогнать холод, что подкрадывался со всех сторон — из камня, из воздуха, из земли, пропитанной влагой и вечной сыростью гор. Я отчистил одежду после боя с камнеспином, но она выглядела почти так же, как моя старая — лохмотья, которые можно было назвать одеждой только с натяжкой. Естественно, что тепла это не добавляло. Молдра тоже дрожала, хотя скрывала это за привычной маской равнодушия, и я понял, что нам нужно не просто греться, а как-то пережить ночь, не превратившись в ледяные статуи к утру.

Мы набирали снег в котелок, который она достала из бездонной сумки, и я смотрел, как она дозированно подаёт в него ману — небольшими порциями, щедрыми, но не расточительными, словно каждая капля была на вес золата. Вода закипала быстрее, чем на обычном огне, и запах мяса, брошенного в котелок, наполнял расщелину таким сытным ароматом, что на мгновение забывалось всё остальное — и холод, и чужой рюкзак у стены. Мы ели и пили бульон, держа посуду обеими руками, впитывая тепло ладонями, и от сытости и наполненности всё казалось не таким мрачным. Молдра сказала что-то сухое про мою технику разделки, я ответил ещё более сухим про её навыки разведения огня, и это всё было уже почти по привычному тепло. Это уже можно было назвать полноценным товариществом, если бы мы позволяли себе такие слова.

Мы сидели у потрескивающего костерка и любовались на то, как ночь опускается за пределами расщелины, на то, как горы погружаются в темноту, как звёзды проступают на чернильном небе. И это было красиво и величественно. Где-то вдалеке волк выдохнул в ночь одинокий, протяжный вой — не зов, а скорее приветствие холоду, признание власти тьмы. Молдра на мгновение замерла, прислушиваясь, потом снова принялась есть.